Криминалист 11 (СИ) - Тыналин Алим

Снизу вверх, наружу, сбрасывает в прессу. Против течения.

Я всегда думал представлял себе утечку из Бюро как улицу с односторонним движением. Кто-то выносит мусор из дома, а другой за это платит, линейная схема.

Сидя в этом зале, я понял, что ошибался.

Информация из Бюро текла сразу в нескольких направлениях. Директор отдавал материалы в Белый дом, это одно течение, официальное, идущее в верхних слоях власти.

Кто-то из руководства сливал материалы прессе, это уже другой канал, тайный, идущий наружу наперекор желанию власти. И где-то сбоку, отдельно от обоих, имелся третий канал.

Тот самый, что связан со знаком Митры, «Тайдуотер Секьюрити», конторой Холта, складом у Анакостии и наконец, с Реестром. Канал, который не имел никакого отношения к Уотергейту и работал ради собственных целей.

Но наверняка люди использовавшие его, учитывали тот хаос, который возник после Уотергейта, когда никто уже не понимал, кто, что и кому передает. В такой мутной воде удобно ловить рыбу. Когда река течет во все стороны, лишний ручеек не заметен.

Человек в перчатках мог быть тем, кого газетчики зовут между собой источником по Уотергейту. А может он из тех, кто сливает инфу по каналу Реестра.

Он даже мог быть одним человеком, и тут и там. Это было бы даже логично, потому что человек, наладивший один тайный канал, редко довольствуется этим. А приметы, которые назвал Рурку его источник, совпадали с Финчем так плотно, что я уже не мог отмахнуться от этого как от совпадения.

Другое дело, что я знал кто именно сливал информацию газетам, все-таки в будущем об этом все хорошо знали. Только доказать этого я не мог. Ни здесь, ни где-либо еще. Так что моя задача просто выяснить, не пересекаются ли каналы Уотергейта и Реестра в одном человеке.

Грей отвечал на вопросы еще час. Я досидел до перерыва, потом тихо вышел, пока публика потянулась в коридор к автоматам с кофе и телефонам.

На ступенях Капитолия было холодно и ясно. Ветер гнал по площади обрывки чьей-то газеты. Внизу, у подножия лестницы, стояли машины прессы. Двое репортеров курили, привалившись к крылу, обсуждая утреннее заседание.

Я спустился, поднял воротник и пошел к своей машине.

Мне не стоило пока нырять с головой в эту бочку с дерьмом под названием Уотергейт. Этим занимался весь Сенат и половина газет страны, без моей помощи.

Мое дело было проще. Младший партнер конторы на Кей-стрит, тридцати четырех лет, который знает наизусть, какая охранная фирма стережет двенадцатый причал и держит на столе бланк со знаком Митры.

С него и следовало начать.

Наблюдение за Гейлом я вел всю следующую неделю, урывками. По утрам до работы, в обеденный час и по вечерам, когда Николь заступала на ночную смену и дом оставался на мне и на собаках.

Делал я это тихо и в одиночку, что противоречит всему, чему нас учили. За одним человеком положено ходить втроем, меняясь, на трех машинах.

Я ездил на одной. Картину его жизни я собирал по частям, как собирал маршруты передвижения преступников, отмечая булавками на карте в первые месяца службы.

Гейл жил один в квартире на Коннектикут-авеню, в приличном доме с портье. Выходил в восемь, покупал кофе и «Уолл-стрит джорнал» в одном и том же киоске, ехал в контору на Кей-стрит.

Обедал по-разному. Обычный распорядок делового человека, но только до вечера.

Некоторые вечера ломали эту благопристойную картину.

Дважды за неделю он поехал после работы не домой, а в северо-восточную часть города. В район, где младшему партнеру приличной конторы делать нечего.

Оставлял машину за два квартала и шел пешком к неприметному зданию без вывески, где на первом этаже помещалась бильярдная, а выше, судя по свету в окнах и по тому, кто входил и выходил, что-то другое.

На третий раз я разглядел людей у входа.

Одного я знал в лицо по ориентировкам отдела организованной преступности. Фамилия Сабатино, он числился при заведении, которое держало карточную игру для публики с деньгами.

Сабатино глава этого заведения. Не притон с засаленными картами, а тихое место для тех, кто проигрывает по несколько тысяч за вечер и помалкивает об этом.

Гейл ходил туда. Судя по тому, как он оттуда выходил, иногда радостный, а иногда с тем серым, вытянутым лицом, какое бывает у проигравшегося в пух посетителя, не всегда выигрывал.

Это была первая зацепка, она объясняла многое. Человек, который просаживает в карты больше, чем зарабатывает это вечный должник. Такой человек всегда послушен тому, кто эти долги держит или гасит.

Вторую зацепку дали бумаги, я добывал их долго, обходя официальные запросы.

Гейл значился младшим партнером с юридической практикой. Партнером в конторе становятся, пройдя долгий путь.

Юридический факультет, экзамен на адвокатский патент и годы работы в фирме. Все это должно где-то отмечаться.

Коллегия адвокатов округа ведет открытый реестр допущенных к практике. Там указываются имя, год допуска и юридическая школа. Я взял справку по Гейлу как обычный посетитель, без единого упоминания Бюро.

В реестре он числился допущенным с шестьдесят пятого года, обучался в университете на Среднем Западе, названия которого я раньше не встречал.

Я запросил в том университете подтверждение диплома, обычным письмом, на бланке несуществующей юридической фирмы, каких Рурк наделал бы за пять минут, а я сделал за вечер, воспользовавшись его же наукой. Такие проверки кадровые отделы шлют пачками, никто не удивляется.

Ответ пришел через два дня.

Университет сообщал, что лицо с указанными именем и датой рождения в списках выпускников юридической школы не значится. Значится однофамилец, окончивший другой факультет пятью годами раньше, на этом все.

Диплома у Гейла не было.

Патент на адвокатскую практику он получил по документам, которые кто-то оформил за него. Либо купил, подделал или протащил через нужные руки.

Одиннадцать лет он практиковал как юрист, не будучи юристом. Статус младшего партнера уважаемой конторы держался на бумаге, которой не существовало.

Я сложил это вместе, сидя дома, за столом в спальне, поздно вечером, при задернутой шторе.

Человек по уши в карточных долгах. С фальшивым дипломом и купленным патентом, который потеряет все, практику, партнерство и свободу, если правда всплывет.

Такого человека держат за горло сразу с двух сторон. Он не был источником канала утечки информации, а его слабым звеном. Это звено можно разорвать.

Я убрал бумаги в металлический ящик, в тайник, поближе к конверту Рурка.

Из соседней комнаты слышалось, как Брут во сне возит лапами по полу. Кассия лежала у моих ног и следила за мной одним глазом.

Оставалось решить последнее, как выйти на Гейла так, чтобы он заговорил. При этом надо не подставить себя настолько, чтобы это стало моей последней неделей службы в Бюро.

Я погасил лампу. Долго думал в темноте.

Прямая подстава с долгом не годилась. Простить или перекупить карточный долг я не мог, для этого нужны деньги или свои люди в криминальной среде.

Таких у меня в Вашингтоне не было. Идти за ними в отдел организованной преступности значило оставить след и выдать себя с самого начала операции. Значит, действовать следовало другим путем.

Рычагом должен был стать страх огласки. Гейл держался на поддельном дипломе и купленном патенте.

Все, что грозило вытащить его ложный статус на свет божий, протокол, привод, строчка в полицейской сводке, било по нему сильнее любого карточного проигрыша. Проигрыш можно скрыть.

Задержание в подпольном клубе не скроешь. Для человека, чья практика основана на несуществующей бумаге, любой официальный интерес к его особе означает начало конца.

Наблюдая за ним все это время, я узнал его распорядок. Заведение над бильярдной он посещал по определенным вечерам, ближайший приходился на четверг.

Оставалось устроить так, чтобы именно в этот вечер туда пришла полиция.