Пока Птолемей плел свои паучьи сети, его послы сидели и ждали в кипрском городе Саламис. Разгром Асандра и выход моей армии к бухте Мармарис ставил точку в их сидении. Тянуть дольше становилось уже неприлично, но Птолемей все равно не торопился. Думаю, он надеялся успеть в последний раз собрать дань с подвластных ему городов в Азии, прежде чем передать их моим гармостам, и потому всячески тормозил дело. Его представитель при моем дворе, финикиец Ганон, лишь разводил руками и убеждал меня:
— Поверь, Великий царь, твой верный сатрап Птолемей не имеет умысла в сей задержке, просто Великий царь так быстро перемещается, что послы не могут определиться, куда же им ехать.
На это я лишь посмеивался про себя, в какой-то мере даже понимая Птолемея, — расстаться с мечтой о царской короне ох как непросто.
Все вышло именно так, как я и предполагал. Едва армия Патрокла и Зенона вышла к границам Финикии, ему срочно пришлось менять тактику. Опасность столкновения моих войск с его гарнизонами стала настолько высока, что Птолемею пришлось отказаться от идеи еще разок обобрать свои бывшие азиатские провинции.
Причин задерживать посольство больше не было, а надвигающийся осенне-зимний период грозил закрыть море аж до мая будущего года. Полгода — срок большой, а ситуация на земле менялась так стремительно, что теперь уже мне ничего не мешало передумать и ужесточить условия мира.
А что…! Порядок на своей территории я навел, мир с Кассандром и Лисимахом подписан! По сути, Птолемей остался единственным мятежным сатрапом во всей Ойкумене.
Видимо, осознав реальную опасность попасть впросак, он засуетился, и вот флот из шести кораблей с дочерью и посольством на борту вошел в бухту Мармарис. Ожидаемый приезд посольства, а также грядущая свадьба вызвали большой ажиотаж в моей строящейся столице и не только. В Гераклею потянулась знать со всей Малой Азии. Шанс поздравить юного царя и положить свадебные дары к его ногам открывал возможность обратить на себя внимание. Ну и, кроме этого, конечно же, намечающееся грандиозное торжество обещало развлечения и зрелища, коими этот век не избалован.
Крохотный городок Фискос, стоящий неподалеку на берегу реки Дальян, не смог вместить наплыв такого количества высокородных господ, и за последние две недели недалеко от непрекращающейся стройки вырос целый город из богатых шатров.
Приехали только что назначенные мною сатрапы всех западных провинций, высшая знать всех крупных греческих полисов в Малой Азии, цари Вифинии и Пафлагонии. Чуть позже к ним присоединилась аристократическая верхушка Вавилона и финикийских городов, ну и, конечно же, «мой дорогой дядюшка» Шираз из Сузианы. Оставив сатрапию на младшего брата, он прибыл сначала к сестре в Сарды, а затем уж вместе с ее свитой в Гераклею.
Вся эта пестрая, разряженная толпа стоит сейчас здесь, на берегу. Охрана пропускает на причал только самый ближний круг, а остальные смотрят с берега, столпившись на небольшом участке отстроенной набережной.
Шум голосов, идущий от этого скопления народа, долетает до меня единым неразборчивым гулом, но его вдруг нарушает требовательно-звонкий голос глашатая:
— Дорогу пресветлой Барсине!
Повернувшись назад, вижу, как расступившаяся толпа пропускает неумолкающего глашатая:
— Дорогу пресветлой Барсине — матери Великого царя Геракла!
Под эти крики следующие за глашатаем двенадцать крепких рабов выносят на причал тяжелый, украшенный золотом паланкин и ставят его на мраморные плиты. Толстяк Мемнон, засуетившись, бросается помогать «мамочке» выйти, а свита из ближайших «фрейлин» кружится вокруг стайкой растревоженных птиц. Барсина же, фыркнув на толстяка Мемнона и наградив девушек благосклонным взглядом, с подчеркнутой элегантностью покидает паланкин, демонстративно поправляет идеально сидящий на ней гиматий и лишь после этого, горделиво вскинув голову, направляется в мою сторону.
Стоящие рядом со мной Эней и глава царской канцелярии Геласий уважительно склоняют головы, а Барсина, подойдя вплотную, едва слышно шепчет мне на ухо:
— Вот уж не думала, что на старости лет сын заставит меня встречать дочку порнаи. — Выплеснув на меня порцию яда, она невозмутимо одарила Энея и Геласия милейшей улыбкой.
Я мог бы ответить ей, что не порнаи, а гетеры, но думаю, она и сама все прекрасно знает, просто хочет уколоть меня побольнее. Причин для недовольства у «мамочки» как всегда не счесть, но главная из них, думаю, в том, что ее не то чтобы не заставляли приходить сюда, а вообще не звали.
Барсина была категорически против этого брака и со свойственной ей категоричностью не стеснялась в выражениях:
— Ты потомок царей, а эта девка — дочь шлюхи и предателя! Такой брак ляжет на всю нашу семью несмываемым позорным пятном! — повышала она голос, а я тщетно пытался ей объяснить, что это, пусть и не лучший вариант, но на сегодняшний день он предпочтительней войны с Птолемеем.
На свои доводы я также всякий раз получал один и тот же ответ — это выбор торговца рыбой, а не царя, и что мой отец так бы ни за что не поступил.
Недавно, при очередном таком жарком споре, она меня все-таки выбесила, и я сорвался:
— Вот поэтому он и не женился на тебе! — бросил я зло, чем ранил ее в самое сердце.
С того дня она считает себя обиженной и со мной не разговаривает. Я же как-то забегался и совсем забыл послать ей подарок с моими извинениями. Это добавило обид в копилку Барсины, но пропустить такое событие, как приезд посольства, она все равно не смогла. Не показаться во всем блеске перед высшим обществом всей эллинистической Азии было выше ее сил.
«Для чего же тогда нужно новое изумрудное ожерелье, если, глядя на него, никто не умирает от зависти!» — молча иронизирую про себя и даже не пытаюсь оценить, сколько «мамочка» потратила на те огромные изумруды, что украшают ее шею.
В этот момент мой взгляд непроизвольно цепляется за строй ее «фрейлин», а если уж быть честным до конца, то за одну из них. Я не видел эту девушку с того самого дня, когда она хотела меня убить, но, несмотря на то что она сильно изменилась, узнаю ее сразу.
Честно скажу, за прошедшие полтора года Далина похорошела. В наше первое знакомство в Пергаме она выглядела угловатым подростком; во второй раз, с горящими глазами на изможденном лице, больше смахивала на безумного фанатика, а сегодня она притягивает мой взгляд какой-то совершенно нездешней красотой. В это время в почете точеный прямой нос, мелкие черты лица и округлые формы, а у этой — все наоборот: большие темно-синие глаза на скуластом лице, чуть вздернутый курносый носик и худосочные бедра.
Мой взгляд непроизвольно скользит по ее фигуре, успевая зацепиться за проступающие сквозь тонкую ткань соски ее маленькой груди и рельефную линию талии, затянутую в складки светло-зеленого гиматия.
Это мгновение мне кажется неприлично долгим, и я резко отвожу глаза.
«Блин! — Тут же крою себя. — Ну что ты делаешь! Кругом столько глаз, мигом напридумывают черти что и разнесут по всему свету!»
В это время триера, убрав весла с левого борта, мягко толкнулась бортом в вывешенные плетеные кранцы. С носа и кормы полетели веревки, и через пару мгновений с крепко привязанного судна уже подали трап.
Первым сходит на берег посольство Птолемея, и мне бы надо смотреть туда, но куда больше сейчас меня интересует другое — видел ли кто-нибудь, как я разглядывал Далину. Как бы невзначай оборачиваюсь и быстро прохожусь взглядом по лицам стоящих позади людей. Все, как и положено, смотрят вперед, на швартующийся корабль, и я уже было успокаиваюсь.
«Ну, вроде бы никто ничего не заметил!» — успеваю даже произнести это про себя, но тут мой взгляд останавливается на лице Ареты.
Меня поражает застывшая на нем маска лютой ненависти, и я невольно следую за ее взглядом. Поворачиваю голову по линии ее глаз и вновь упираюсь в Далину.
«Да нееет! — ошарашенно восклицаю про себя. — За что ей так ненавидеть дочь Антигона?»
