Пытаюсь удостовериться, что не ошибся, но Арета уже сбросила наваждение и вместе со всеми смотрит на корабль.
«Что за черт⁈ — стараюсь разобраться в увиденном. — Мне это показалось, или у моей главной телохранительницы есть крупный счет к Далине⁈ За что…?»
То, что Арета могла не любить Далину, то, что она могла относиться к ней с подозрением, — это было понятно, но в том, что я видел, было нечто иное, какая-то глубокая личная ненависть, и это было за пределами моего понимания.
«Видимо, чего-то я не знаю!» — делаю единственно возможный в этой ситуации вывод и вижу, что времени на отвлеченные размышления больше не осталось.
Послы Птолемея уже опустились на колени в трех шагах от меня. В первых рядах — мужчины, позади — женщины; все закутаны в просторные балахоны, и понять, кто из них Эйрена, невозможно.
Выдерживаю положенное время и разрешаю им подняться. Все немедленно поднимаются на ноги, и высокие мужские фигуры вновь закрывают стоящих позади женщин.
«Ааа, ладно! — мысленно машу рукой, отчаявшись рассмотреть свою невесту. — Сами покажут, когда время придет».
Тем временем старший посольства, египтянин с бритой наголо головой и вытянутым лицом, поднял на меня подкрашенные грустные глаза и начал речитативом:
— Великий царь, твой верный слуга, сатрап-автократор Птолемей, поздравляет тебя с победой над изменником Асандром и шлет тебе богатые дары. — Он провел рукой, показывая на развернутые тюки с золотой посудой, рулонами льняной беленой ткани и бронзовым, украшенным драгоценными камнями оружием.
Египтянин продолжает петь хвалебную оду и расхваливать посланные мне дары, а пригнувшийся к моему уху Нимлот уже зашептал, давая о нём краткую справку:
— Это Исетнофрет, жрец храма Исиды, где воспитывалась Эйрена после смерти матери.
Нимлот тоже египтянин и тоже жрец, только беглый и лишённый сана. Он уверяет, что из-за козней врагов, но в реальности — за воровство храмовых сосудов. Спросите, зачем я пригрел при дворе ворюгу? Не буду оправдываться, а лишь разведу руками: к сожалению, других спецов по сегодняшнему Египту у меня, попросту, нет.
Осознавая, что столкновение с Птолемеем неизбежно, я очень огорчался тем, что ничего не знаю о том, что творится в Египте, и даже послать туда мне некого. Египет оставался тайной за семью печатями, а такое положение дел было неприемлемо. Вот я и дал задание найти на наших землях кого-нибудь из тех, кто хорошо знает двор Птолемея и разбирается в тонкостях нынешней политической обстановки в Египте.
Искали долго и безуспешно, но пару месяцев назад Гуруш сказал мне, что слышал, будто к храму Зевса в прибрежном городке Кавн прибился некий египтянин, поклявшийся, что всегда был верным служителем Олимпийского владыки.
Я послал людей разведать — благо, Кавн совсем недалеко. Посланные люди были опытными спецами, умели враз отбить охоту к вранью, и потому всё быстро выяснили и доложили:
— Бывший жрец храма Амона в Александрии, зовут Нимлот, год назад бежал из Египта из-за обвинений в воровстве. До этого подвизался в храмах Амона в Мемфисе и Фивах.
«То, что надо!» — сказал я себе, и вот теперь шёпот этого «расстриги» даёт мне расклад по стоящим передо мной послам.
— Великий царь должен знать, что, когда Птолемей женился на дочери Антипатра Эвридике, та потребовала убрать из дворца всех отпрысков бывшей жены Таис. Семилетнюю Эйрену отдали в храм Исиды, но жрицей богини девочка не стала. Птолемей пообещал ее царю кипрского города Солы Пасикрату за поддержку в тогдашней борьбе против Пердикки. Пасикрат хотел женить на ней своего сына Эвноста, рассчитывая, что родство с Птолемеем поможет ему занять главенствующее положение на острове.
Тут он замялся, но всё же продолжил с таинственным придыханием:
— Говорят, что за те полгода, что посольство находилось на Кипре, этот самый Эвност, уже будучи царем Солы, хотел даже выкрасть дочь Птолемея. Считая себя обманутым, он прокрался в город Саламис, где находилось посольство. По слухам, ему даже удалось попасть в покои Эйрены, но стража вовремя всполошилась, и нарушитель спокойствия был схвачен. Царю Саламиса Никокреону удалось замять скандал, но…
Я про эту историю уже слышал, и раздувание подобных слухов мне неприятно и не нужно, поэтому бросаю жесткий взгляд на Нимлота. Ледяная угроза, блеснувшая в моих глазах, лучше всяких слов посоветовала египтянину не забывать, что он говорит о невесте царя, и следить за языком. Тот сходу всё понял и, согнувшись в поклоне, извинительно прижал обе ладони к груди.
— Да простит Великий царь слугу своего, ибо лишь усердия ради огорчил… — забубнил он, но я не слушаю.
В этот момент посол Птолемея закончил свою торжественно-вступительную речь и, подойдя к одной из закутанных в ткань женщин, откинул скрывающее лицо покрывало.
— Вот та, кого Великий царь избрал себе в жены, — склонившись, он направил обе ладони в сторону девушки, — Эйрена, дочь Птолемея!
Смотрю на представленную мне невесту и вижу в уставившихся на меня огромных черных глазах скорее восторженно-заинтересованное ожидание, чем напряжение и страх грядущего.
«Похоже, предстоящая ночь с чужим, незнакомым мужчиной девицу ничуть не пугает». — В упор рассматриваю свою невесту и нахожу ее симпатичной, но не в моем вкусе.
Прямой, с небольшой горбинкой нос говорит мне о дорийской наследственности отца, а выбившиеся из-под платка черные кудряшки — о неизвестном происхождении матери. Мой взгляд скользит ниже по обтягивающему фигуру бледно-розовому гиматию, который скорее подчеркивает пышные формы девушки, чем скрывает их. Его драпировка, словно специально, уложена так, чтобы сильнее подчеркнуть высокую налитую грудь и не по-девичьи широкие бедра.
Мой пристальный взгляд ничуть не смущает Эйрену, и, даже наоборот, вскинув голову, она ведет себя уверенно, показывая, что знает себе цену. Каждый жест девушки говорит о том, что она привыкла к мужскому вниманию, а ее поза словно бы кричит мне: «Я знаю, что красива и нравлюсь мужчинам. Я знаю, что ты хочешь меня!»
В общем, по первому взгляду, Эйрена больше напоминает уже сформировавшуюся, уверенную в себе женщину, чем пятнадцатилетнего подростка, и, надо сказать, я немного удивлен. Хотя за те десять лет, прожитых в этом времени, я уже успел привыкнуть к тому, что здесь к пятнадцати годам девушки уже могут иметь по несколько детей и выглядеть соответственно.
Мой взгляд вновь возвращается к лицу Эйрены и, присмотревшись более внимательно, нахожу признаки того, что, несмотря на свою бьющую через край чувственность и не по годам развитое тело, передо мной все-таки подросток. Ее выдают по-детски расширенные глаза, наполненные каким-то наивно-любопытствующим восторгом и ожиданием чуда.
«Ну что ж, — пытаюсь циничной иронией избавиться от неловкого чувства удивления, — о совращении малолетней тут и говорить не приходится. Это юное создание само совратит кого угодно, оно просто пышет желанием и сексом!»
В этот момент бритый египтянин взмахивает рукой, и стоящие рядом с Эйреной женщины вновь накрывают голову девушки платком. Посол же складывается в почтительном поклоне, говорящем: «Я закончил, теперь ваше слово».
На это я делаю приглашающий жест рукой:
— Добро пожаловать в Гераклею Великую, уважаемые послы! Мой друг и помощник Эней покажет вам ваши покои.
Сказав это, резко разворачиваюсь и направляюсь к своему коню. Проходя мимо Барсины, ловлю ее насмешливый взгляд и с раздражением понимаю, что слишком долго пялился на невесту и тем выдал свое удивление.
«Ну и пусть! — мысленно машу рукой на все условности. — Пусть повеселится, может, добрее станет!»
Запрыгнув в седло, уже трогаю Софоса, но не могу удержаться и бросаю взгляд на свиту Барсины. Из десятка ее щебечущих «фрейлин» мои глаза как магнитом притягиваются лишь к одному лицу. По-славянски широкоскулому, с васильковыми глазами в ореоле пшеничных волос.
«Уймись!» — накидываюсь на себя со злым раздражением и сознательно стараюсь быть максимально грубым и вульгарным.
