— «Итак, что мы имеем», — стал размышлять я.
Первое. В Кремле есть ход, через который слушают кабинет Великой княгини.
Второе. Захарьиных, похоже, подставили. Глав метал нож в черноволосого, а с его ножом в шее предъявили рыжего. Подменить мёртвого стрелка в той свалке мог только человек, стоявший рядом… И дом Никифора сожгли той же ночью… Спрашивается, зачем? Если это был не он, то смысл жечь дом? Хм… возможно, чтобы все думали, что там что-то было… так сказать, для отвода глаз.
— «Оставлю как вариант», — сделал я себе зарубку на память.
Третье. Кто-то очень не хотел, чтобы мы с Марией Борисовной помирились.
— «Значит, надо показать, что мы не только помирились…» — пронеслась у меня мысль.
Враг понимает, что я вернулся искать. У него остаётся два хода… затаиться и ждать, пока я выдохнусь. Или ударить первым, пока я не размотал клубок до конца.
Ждать чужого удара я не люблю.
— «Как же тебя выманить из норы?» — подумал я, при этом понимая, что по-хорошему надо подсунуть ему цель самому… и внимательно смотреть, кто дёрнется.
И плевать, что у меня не было опыта в таком деле… Не сидеть же на попе ровно? Нет, конечно, надо было действовать.
К рассвету план сложился. Надо было подготовить три хода. Прикрыть княгиню с детьми… Бросить наживку церкви… И бросить вторую наживку тем, кто слушает стены…
За окном заорали первые петухи, и я поймал себя на том, что улыбаюсь. Нехорошо улыбаюсь…
Утром, до общей трапезы, Богдан был уже в Кремле. И я вывел его в беседку на заднем дворе.
— Скажи мне, Богдан… когда ты в последний раз причащался?
Он моргнул. Чего угодно он ждал от меня в такую рань… Но заботы о своей бессмертной душе он не ждал точно.
— На Пасху, поди, — он почесал затылок. — А что?
— А то, что пора, — ответил я. — Сходишь к обедне в собор, исповедуешься и причастишься по всем правилам… натощак, как положено, со смирением на лице. — Я выдержал паузу. — И на исповеди, среди прочих грехов, покаешься вот в чём. Тот человек, которого ты пытал на нижегородской дороге… перед смертью назвал тебе имена. Ты знаешь, кто послал убийц за тобой и за детьми. И молчишь… даже мне не сказал… ибо боишься, что я утоплю пол-Москвы в крови. Поэтому тайну эту ты решил унести с собой в могилу.
Богдан смотрел на меня не моргая. Соображал он быстро…
— Но он же не называл имён, — проговорил он. — Он «приказ Великой княгини» твердил… и сдох, ничего больше не сказав.
— Что мешало тебе соврать мне? Опять же, из страха?
— Исповедь… — произнёс Богдан. — Ты хочешь проверить, чего стоит тайна исповеди.
— Я хочу проверить церковь, — ответил я. — Смотри, как выходит. Если исповедь останется между тобой и Господом… значит, митрополит чист, и я спокойно вычеркну его из списка. А вот если после твоего похода в собор вокруг тебя начнётся движение… — Я развёл руками. — Значит, у Господа в этом городе завёлся очень разговорчивый слуга.
— Движение… — Богдан усмехнулся без веселья. — Нож в спину, это тоже движение?
— Возможно, и нож, — врать ему я не собирался. — Ты понимаешь, что я вешаю тебе мишень на спину. Поэтому неволить не буду. Откажешься, придумаю другое.
Богдан молчал долго. Я не торопил… такое решение человек должен дожевать сам.
— Согласен, — наконец сказал он. — Только уговор, Дмитрий. Если что пойдёт не так… не по плану твоему… позаботься о моих. Чтоб нужды не знали и чтоб в обиду никому.
— Слово, — сказал я. — Твоя семья… моя семья, при любом раскладе.
— Спасибо, — кивнул он. — Услышать это мне надо было. — Он поднялся, одёрнул кафтан и вдруг хмыкнул. — Надо же… сколько лет грехи копил, а пригодились все разом. — И надо было видеть, как на его лице расплылась хищная улыбка. — А если что не так, то перед Алёной стыдно не будет, когда свидимся.
— Богдан, ты не погибнешь. Главное, не увлекайся, — сказал я ему в спину. Он кивнул, тогда я продолжил. — Про главный свой грех ты должен сказать в самом конце. И должен испугаться собственных слов… пусть тянут из тебя клещами.
— Не учи пуганого, — бросил Богдан. — Я на допросах по обе стороны сиживал.
POV
К обедне Богдан пришёл загодя…
Народу набралось немного… ранняя служба, будний день. У аналоя в левом приделе исповедовал соборный протопоп… отец Паисий, сухой старик с белой бородой. Богдан не выбирал его… просто спросил у служки, кто нынче принимает исповедь, и его подвели сюда.
На аналое лежали крест и Евангелие в потемневшем серебряном окладе. Богдан стянул шапку, перекрестился и встал, где указали.
— Се, чадо, Христос невидимо стоит, приемля исповедание твое, — негромко начал протопоп. — Не усрамися, ниже убойся… и да не скрыеши что от мене, но не обинуяся рцы вся, елика соделал еси, да приимеши оставление от Господа нашего Иисуса Христа. Аз же точию свидетель есмь…
Богдан каялся…
Что убивал. Много и разно… на рати, по приказу и без приказа, когда доставали. Что гневлив и в гневе скор на руку. Что бранился словами, от которых у иных попов уши вянут. Что в походах пил хмельное сверх меры и в питии буянил.
Отец Паисий слушал не перебивая, лишь изредка кивал… за долгую жизнь у этого аналоя он наслушался такого, что сотниковы грехи шли по разряду обыденных.
— Ещё, отче… — Богдан помедлил. — Человека я мучил. Живого пытал калёным железом… и не каялся о том до сего дня.
— Ради чего мучил, чадо?
— Ради детей малых. Тех, кого от смерти увозил… Он за нами в погоню шёл, отче. С оружием.
— Господь разберёт, где нужда, а где злоба, — тихо сказал протопоп. — Кайся и о сём… ибо и по нужде творимое душу метит.
— Каюсь.
Псаломщик в глубине собора шумно перевернул лист и уронил книгу. Но Богдан не обратил внимания… просто стоял, комкая шапку и молчал, старясь дать понять отцу Паисию, что главное ещё не сказано.
— Всё ли поведал, чадо? — спросил протопоп.
— Не всё… — Богдан понизил голос до хрипа. — Есть на мне грех страшнее всех прочих, отче. Про измену ведаю… — и осёкся, будто сам испугался вылетевшего слова.
Выцветшие глаза протопопа не изменились. Только пальцы на кресте сжались чуть плотнее.
— Говори, — так же тихо велел он. — Здесь един Господь слышит.
— Тот тать, которого я пытал… на дороге к Нижнему… он перед смертью имена назвал. Я знаю, кто послал разъезды… кто хотел, чтобы я и дети боярские в землю легли. — Он поднял глаза. — И молчу, отче. Даже боярину своему не сказал… Скажу, и кровь польётся такая, что вся Русь ею умоется. А смуты нам сейчас никак нельзя. Вот и ношу в себе… а ноша давит, спасу нет.
Паисий в этот раз долго молчал.
— Имена сии… — начал он.
— Не назову, — твёрдо сказал Богдан. — И тебе не назову, отче… не проси. Унесу с собой в могилу. На благо княжества и на благо церкви святой… потому как нет никого, кто бы за землю нашу радел так, как я за неё радею.
Старик смотрел на него ещё несколько мгновений. Потом молча накрыл его голову епитрахилью, и над склонённым сотником зазвучали слова разрешительной молитвы…
— Господь и Бог наш Иисус Христос, благодатию и щедротами Своего человеколюбия да простит ти, чадо Богдане, вся согрешения твоя. И аз, недостойный иерей, властию Его, мне данною, прощаю и разрешаю тя от всех грехов твоих… во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа. Аминь.
Богдан приложился к кресту, потом к Евангелию.
— Послушай меня, чадо, — сказал протопоп, когда сотник выпрямился. Голос его был очень тихим. — Тайна твоя опасна. Такая ноша ломает и не таких, как ты… Скажу тебе слово напутственное. Ты рассудил верно. Будет лучше… для тебя, для дома твоего и для всей земли… если о ней и впрямь никто не узнает. Никто и никогда. Молчи, молись… а Господь Сам управит, кого миловать, а кого взыскать.
— На том стою, отче, — поклонился Богдан.
Он отстоял обедню от начала до конца… честно, не переминаясь. А когда вынесли чашу и подошёл его черёд, сложил руки на груди крестом и назвался.
