— Причащается раб Божий Богдан… — протопоп поднёс лжицу, — честнаго и святаго Тела и Крове Господа и Бога и Спаса нашего Иисуса Христа… во оставление грехов и в жизнь вечную.
Из собора Богдан вышел на утренний свет, перекрестился на купола и глубоко, всей грудью, вдохнул.
На душе не стало легче, как обычно бывает после причастия. Наоборот, появившаяся «мишень» давила.
Богдан повёл плечами… и зашагал через площадь, нарочно не оглядываясь.
* * *
За утренней трапезой народу собралось много. Иван с сестрицами, Тимофей на руках у няньки. Мария Борисовна во главе стола, Мария Ярославна по правую от неё руку… а за ней Дмитров с Меньшим. И слуги, которых было десятка полтора… с кувшинами, с блюдами, с рушниками через плечо.
Я выбрал момент между переменами блюд.
— Великая княгиня, — сказал я так, чтобы слышал весь стол. — Дозволь ближе к обеду прийти к тебе с делом. Надобно доложить об итогах казанского похода… и решить наконец, как делить доли. Войско по зиме придёт, своё потребуют.
— Приходи, Дмитрий Григорьевич, — кивнула Мария Борисовна. — Давно пора.
Мария Ярославна на миг оторвалась от кубка и глянула на Дмитрова. Дмитров скосил глаза на Меньшого. Меньшой кивнул обоим.
Ни единого слова вслух. Только взгляды… но мне хватило и взглядов.
А вдоль стен стояли слуги. И каждый второй из них… я был в этом уверен, за звонкую монету пересказывает всё услышанное в этой палате.
Кремль в этом смысле напоминал мне решето, через которое сведения сыпались во все стороны разом.
Но мне это и надо было. Ведь чем больше ушей узнает, что воевода в полдень пойдёт к княгине говорить о серебре… тем лучше.
Процесс был запущен. И когда я, дождавшись урочного часа, шагал по переходу к кабинету Великой княгини, был совершенно уверен… нас будут подслушивать.
Рынды, прибывшие с нами из-под Казани, вытянулись у дверей и стукнули древками бердышей об пол.
Всего два десятка их осталось. И понимал, что это воинское сословие изжило себя. Надо было строить охрану Марии Борисовны и всего Кремля по-новому и набирать людей не из Боярских родов.
В кабинете было натоплено… трубы моего отопления грели исправно, но в изразцовой печи в углу всё равно горели дрова. Мария Борисовна любила живой огонь…
К слову, сегодня её печь мне пригодится.
— Княгиня, — я поклонился.
— Садись, Дмитрий Григорьевич, — она указала на стул напротив стола, заваленного грамотами.
Я сел… и, прежде чем открыть рот, выложил перед ней два пергамента. Верхний небольшой, в ладонь всего. И нижний, исписанный столбцами цифр и долей…
Она развернула малый.
«Сегодня и впредь, пока не скажу… спи с детьми в одной комнате. У дверей и внутри только самые проверенные люди. Ни одного нового лица. Еду и питьё лишь из рук тех, кому веришь, как себе».
Читала она недолго. Лицо не дрогнуло… Потом взяла перо и черенком, не спеша, потыкала в одно слово: «проверенные».
— С этим могут быть проблемы, — ровным голосом произнесла она.
Я понял её без пояснений. После бойни на моём подворье рынд у неё осталось мало… и главное, никто не мог поручиться, чьи они. Один из них уже выстрелил в Алёну. Проверенных людей у Великой княгини всея Руси было… по пальцам одной руки пересчитать.
— Я понял, — сказал я. — Время до вечера есть… что-нибудь придумаю. Жди, пришлю Ратмира с посланием.
Она чуть заметно кивнула.
Я поднялся, шагнул к печи, открыл дверцу и сунул малый пергамент в пламя. Подождал, пока от него не останется ничего, кроме скрутившегося пепла, поворошил угли кочергой и вернулся на место.
И заговорил другим голосом… так, будто мы всё это время только о том и беседовали.
— Теперь о долях, Мария. Тянуть дальше нельзя…
Я развернул большую роспись и повёл по столбцам.
— Первое. Раненые и семьи павших. Вот расчёт по спискам моего госпиталя и по полковым росписям.
— Согласна, — она пробежала столбец глазами. — Дальше.
— Дальше полки. Серебра казанского мы добыли тридцать одну тысячу московским счётом, да золотой посуды с каменьями тысяч на девять. Пятина уже отписана в казну Великого князя, остаток режем по полкам, как резали после Новгорода. Кони розданы ещё под Казанью, меха идут особым счётом… — я перечислял, она кивала, изредка помечая пером на полях.
Всё шло гладко ровно до…
— Так… — её палец остановился на предпоследней строке. — А это что?
— А это, государыня, самое интересное, — светло улыбнулся я. — Доля воеводы. Моя!
Она вгляделась в цифру. Подняла на меня глаза. Снова вгляделась… видимо, надеялась, что ей померещился лишний ноль.
— Побойся Бога, Дмитрий. Это же втрое против всякого обычая!
— Обычай, — согласился я, — писан для обычных походов. А теперь давай посчитаем вместе. Пушки под Казанью стояли чьи? Мои. Порох, почитай, весь с моих заводов. Лекари, что твоему войску три с половиной тысячи раненых с того света вытащили, — мои выученики, кормлю и учу я. Гранаты, что казанскую конницу в воротах пожгли… тоже, представь себе, мои… — я загибал пальцы. — И заметь, Маша, я ещё ни словом не помянул, кто удержал твоё войско!
— За верность престолу долей не платят! — она подалась вперёд. — Верность — долг, а не товар!
Она спорила всерьёз. Вот что было прекрасно… она с первого пергамента понимала, что мы играем на публику, и всё равно спорила взахлёб. Казна была для неё больным местом безо всякого лицедейства.
— Долг, говоришь… — протянул я.
И сделал то, чего в этом кабинете не делал. Поднялся, обошёл стол… и уселся на край столешницы прямо напротив неё, сдвинув локтем стопку грамот.
Глаза у Марии Борисовны стали ещё шире. Она открыла рот… и закрыла.
— Дорогая, — проникновенно сказал я. — Ты разграбила мой двор. Мне жить не на что.
Секунды на три в кабинете стало очень тихо. «Дорогая»… Великой княгине… в её собственном кабинете. За стеной, надо думать, кто-то сейчас забыл, как дышать.
— Двор?.. Твой двор разоряла не я… — начала она, справившись с голосом.
— Твои люди. Под твоими стягами, — отмахнулся я. — Я, воевода московский, пока брал для тебя Казань, потерпел огромные убытки! Где справедливость? Где серебро, что я хранил в погребе? А там было почти четыре тысячи серебром! — я наклонился чуть ближе и понизил голос, но при этом, чтобы у дальней стены его всё ещё было слышно. — И потом… не забывай. Пройдёт немного времени… и мы сможем объявить о помолвке. Сама рассуди, куда это годится… жених Великой княгини и в латаном кафтане.
Вот теперь надо было видеть её лицо.
Как я уже сказал, она понимала, что это игра… и всё равно от её лица сейчас можно было прикуривать.
— Ты… — выдохнула она. — Да как у тебя язык…
Я насладился этим зрелищем сполна… честно, до дна. Такие мгновения в моей нынешней жизни выпадали нечасто.
Потом наклонился к самому её уху и прошептал…
— Только представь, как завтра засуетятся те, кто нас сейчас слушал.
Мгновение она сидела неподвижно. Потом до неё дошло… Плечи её опустились, и она прошептала в ответ, почти касаясь губами моей щеки.
— Боже… кого же я привела в Москву.
— Друга, — ответил я и отстранился.
Дальше мы доигрывали уже вдвоём, и доигрывали с удовольствием. Она «выторговала» у наглого воеводы половину… сошлись на том, что моё подворье отстроит казна, а сверх воеводской доли мне отпишут возмещение за разор, по описи, которую составит дьяк. Спорили громко… под конец она даже прикрикнула…
После чего я свернул роспись, поклонился и вышел.
Рынды за дверью стояли каменные… даже слишком каменные. Я прошёл мимо них по переходу неспешным шагом, кивая встречным дьякам… и считал про себя.
Две наживки в воде. Богдан со своей исповедью… и «помолвка». Осталось третье… к вечеру расставить своих людей у её дверей.
И ждать, кто первым выйдет на живца.
