— Строганов землю рыть будет, — Дмитров говорил тише. — Ты понимаешь, кого ты нам во враги записала? Он Казань взял. Он Ахмата копьём снял… Он же жёрнов, матушка. Попадём под него, и он перемелет… не заметит.
Княгиня ждала, покуда сыновья выговорятся.
— Отгорланились? — спросила она, когда в палате стихло. — Теперь меня послушайте. Грех, говорите… А когда Андрюшу с Борисом на плаху вели, то не грех был? Когда мать ваша при всём войске в ногах валялась, а её оттолкнули, словно нищенку с паперти… это как назвать?
— Машка приказала… — начал Меньшой.
— Машка приказала! — старуха выпрямилась. — А придумал кто? Кто её… вдову, на престоле удержал? Кто ей войско собрал? Строганов. Он за той плахой стоял. Его умом братьев ваших казнили… Я, в отличие от вас, ничего не забыла. Вы с ним под Казанью из одного котла хлебали… а я по сыновьям своим каждую ночь на коленях стою.
Дмитров опустил глаза. Меньшой отвернулся к печи.
Старуха знала, куда бить. По живому она била всю жизнь… и своих жалела не больше чужих, когда речь заходила о роде.
Дальше она рассказала про Богдана. Про исповедь, про нижегородскую дорогу… про имена, что сотник носит в себе.
— Убить его надо, — закончила она. — И скоро.
Братья переглянулись.
— Ловушка это может быть, — сказал Дмитров, и Меньшой закивал следом. — Уж больно складно, матушка. Молчал сотник, молчал… и вдруг у кремлёвского аналоя разговорился.
— Я бы и сама в ловушку поверила, — Мария Ярославна усмехнулась одним углом рта. — Кабы Строганов хоть пальцем шевельнул дружка своего прикрыть. Но Строганов не шевелится. НЕТ! Он у Машки в кабинете сидит и долю себе выторговывает, втрое против обычая… Да примеряется, как бы ей ноги растопырить. — Старуха скривилась. — А Машка, потаскуха, тому и рада.
И она плюнула на пол. При сыновьях… при иконах.
В палате стало очень тихо.
— И вот вам ещё, соколики… чтобы спалось крепче, — продолжила она, отдышавшись. — Знаете, отчего брат ваш Иван в земле лежит? Отчего его в собственном кабинете арбалетным болтом прошили? Оттого что жёнушка его с Глебом Ряполовским блудила. С будущим убийцей по постелям миловалась… Через её блуд новгородцы Глеба на аркане и держали. Через её блуд до Ивана добрались… А последыш её, Тимофейка, — она понизила голос до шёпота, — и вовсе не Иванова кровь. Ряполовское семя на московском престоле пестуют, вот что я вам скажу. Она во всём виновата… она одна.
Дмитров и Меньшой обменялись взглядами. И взгляды эти были уже другие… Одно дело, старухины обиды. Совсем иное — такое.
В покоях Марии Ярославны ненадолго наступила тишина.
— А может, владыка прав, матушка? — спросил Дмитров. — Сперва Машку свалить. На Думе, при всех… а как власть переменится. Тогда этого Богдана, и Строганова, — провёл он пальцем по шее. — Просто зачем поперёд Думы кровь лить?
— Затем, что Богдан ждать не станет, — отрезала она. — Нынче он у аналоя шептал… а завтра, глядишь, совесть его к боярам погонит. Или прямиком к князю Бледному. И вот тогда, Юрочка, никакой Думы не будет. Будет Бледный с полками под Москвой… он за дочь пол-Руси вырежет и лба не перекрестит. — Она загнула сухой палец. — И ещё не забудьте. Войско-то разошлось, да не всё. Под Казанью почти десять тысяч стоят, холодов ждут, чтобы дороги встали. А над ними кто поставлен? Ярослав да Яков Бледные… Этим только повод дай. За Алёну мстить пойдут и спрашивать не станут, кто прав, кто виноват.
Крыть было нечем.
Братья переглянулись в третий раз за вечер… и, выдохнув, оба кивнули.
— То-то же, — сказала Мария Ярославна и снова потянулась за чётками.
* * *
С вечера мы провели первую рокировку. Мария Борисовна, отпустив сенных девушек, ушла к себе… а потом через малый переход и две потайные дверцы оказалась в детской, где уже сопели её младшие. Туда же ходами, что тянулись под кремлёвскими стенами наружу, к реке, прошли десять курмышских воинов… по одному, с разрывом, чтобы ни одна душа во дворе не углядела лишнего движения. Для стороннего глаза выходило просто, что княгиня ночует при детях, эка невидаль. О том, что сон великокняжеской семьи стерегут десять арбалетов, не знал в Кремле никто. Старшим за ними я поставил Ратмира.
Сам я, дождавшись темноты, накинул плащ с капюшоном и ушёл теми же ходами… Мария Борисовна показала мне их накануне вечером. Наружу я выбрался у реки, дальше добрался тёмными проулками до своего подворья и вошёл через лаз… тот, которым Богдан когда-то уводил моих детей.
В доме было прибрано. Полы отмыты, битые лавки вынесены, окна затянуты новой слюдой, косяки перетёсаны… Но следы боя никуда не делись. Створки ворот изнутри были иссечены глубокими зарубками, кое-где дерево вырвано клоками, и в одной из досок так и сидел обломанный наконечник болта. А на крыльце несколько досок были выскоблены добела… светлее соседних.
Я знал, что там было.
Постоял, посмотрел… и заставил себя перестать. Горе плохой советчик.
На стенах я нарочно никого не оставил. Я хотел, чтобы убийцы подумали, что попасть на подворье будет очень легко.
Нас было двенадцать. Расположились в нижней горнице и в сенях, огня не зажигали… Спали посменно.
Но под утро, стало ясно, что этой ночью гостей не будет. Я поднял людей, и мы ушли тем же порядком, что пришли.
Нормально выспаться, понятное дело, не удалось.
В покои Марии Борисовны я пробрался, когда Кремль ещё только продирал глаза. Ратмир встретил меня у потайной дверцы, глянул вопросительно. Я мотнул головой… Он кивнул и без лишних слов начал выводить людей.
— Всех домой, — сказал я ему, — отсыпаться. А к вечеру чтобы были свежие.
Ратмир хмыкнул и увёл воинов в ход.
Мария Борисовна бесшумно вышла из детской, накинув на плечи платок. Под глазами у неё лежали тени… похоже, этой ночью в Кремле она, как и я, почти не прикладывалась. Она молча указала мне на дверь соседней комнатки… и когда мы прошли туда, притворила её за нами.
— Ну? — тихо спросила она. — Как прошло?
— Никак. Никто не пришёл.
— Это хорошо или плохо?
— Пока никак, — честно ответил я. — Наживки заброшены только вчера. Рыба думает… Расстраиваться рано. Ждём.
Она кивнула. Помолчала, разглядывая меня… а потом спросила совсем о другом.
— Ты был у Алёны?
— Нет, — опустив взгляд сказал я.
— Почему? Могилу убрали, я велела… Место хорошее, у самой стены Симоновой обители…
— Потому что мне нечего ей сказать, — резко ответил я и, тяжело вздохнув, чуть тише добавил. — Приду, когда найду всех, кто это сделал. Кто отнял её у меня… А раньше я проститься не смогу. Не имею права.
Мария Борисовна смотрела на меня несколько долгих мгновений… и спорить не стала.
— Хорошо, — только и сказала она.
Из-за двери детской донеслось сонное бормотание… кто-то из младших ворочался.
— У меня просьба, — я перевёл разговор. — Дозволь поговорить с Захарьиными.
Она подумала… недолго.
— Дозволяю. — Она прикусила губу. — Надеюсь, они смогут меня простить, когда всё закончится.
Мне нечего было на это сказать, и я тихонько ушёл переходами в ту часть Кремля, где находилась моя спальня.
* * *
Допросная изба стояла у кремлёвской стены, за приказными палатами… низкая, в два оконца, со щербатым столом посередине и лавками вдоль стен. Печь топилась, и я велел подбросить ещё дров.
Главу рода привели двое стражников. Вернее… почти принесли.
Лука Захарьич Захарьин ноги переставлял сам, мелкими шажками… но руки его висели вдоль тела плетьми. Стражники держали его под мышки, и от каждого их рывка он темнел лицом. Суставы… Дыба выворачивает плечи из гнёзд, а вправляли их явно наспех. Как срослось, так и срослось.
Я поймал себя на том, что смотрю на него глазами лекаря. Ноги целы. Ступни не жжены, идёт сам, пальцы на руках все до единого… Значит, пытали без рвения. Кому-то было нужно, чтобы Захарьины признались… но не настолько, чтобы ломать их до смерти.
