Князь Андер Арес. Книга 12 (СИ) - Грехов Тимофей

А вот тут появилась проблема.

Энергии в перспективе набиралось слишком много. Когда я активирую ритуал, прибор отдаст в круг три четверти своих накопителей, поток пойдёт такой, что любую конструкцию, известную мне по Грее, разнесёт в первую же секунду. Круг Мишеля питала одна вестница, Саями. Здесь через мой круг пойдёт то, что планета собирала семьдесят три дня.

Поэтому между кольцами я поставил руны стабилизации, и понадобилось их много. Я закладывал их через каждые два метра, и работали они как шлюзы на реке. Каждая принимала на себя избыток, держала его и отдавала дальше порциями, чтобы поток на выходе шёл ровным столбом и не рвался всплесками.

Закончив, я поднялся метров на двадцать и оглянулся.

Круг лежал внизу и по нему медленно двигался свет. Руны дышали. Четыре канала входили в него с четырёх сторон и уже светились, потому что энергия планеты шла по ним.

Красиво вышло, ей-богу.

Оставалась лей-линия от круга к ретранслятору вали, чтобы прибор, когда я включу служебный режим, увидел мою ауру в якоре и отдал энергию по назначению. Для этого надо было провести четыреста метров по базальту… это примерно на полчаса моего времени, и я её пока не спешил делать.

Потому что как только линия ляжет, откроется портал и мне придётся покинуть Землю.

Мне надо было сделать последние приготовления.

Глава 20

Проснулся я от того, что Соня потянулась.

Она делала это как бы… по-кошачьи, всем телом, от макушки до пяток. Она поймала мой взгляд, ухмыльнулась, встала, представ передо мной в наряде Евы, накинула халат и убежала в душ.

Я остался лежать. За окном светило солнце, а я смотрел в потолок и думал о том, что на дне Тихого океана меня ждёт путь домой… а ещё, что в ящике стола лежит магический пергамент для неё.

Соня вернулась минут через десять, с мокрыми волосами, пахнущая моим шампунем, и легла рядом, закинув на меня ногу, как делала всегда.

— О чём задумался? — спросила она.

— Ни о чём.

— Соколов, — усмехнулась Соня. — Я знаю тебя с первого класса, так что давай, колись.

— Я задумался… — ответил я и замолчал.

Честно говоря, решения у меня до сих пор не было. Магический договор о неразглашении информации обо мне был готов, и хватило бы одной капли её крови, чтобы рассказать ей всё, ничем не рискуя. Просто так исчезнуть из её жизни было бы нечестно. Проснется однажды утром, а меня нет, и никто не знает, где я, мать ничего не сможет сказать… в общем… так было нельзя.

Но честно ли вываливать это на неё? Сказать женщине, которая планирует со мной провести жизнь, что я маг и мне нужно отправляться на другую планету. Что у меня там жена и сын, и что я ухожу, скорее всего, навсегда, и что я архангел, которому она молилась.

Правильного ответа я не нашёл и потому сказал другое.

— Я задумался о том, что архангел оставил послание в Москве.

Соня повернулась ко мне.

— Видела, — задумчиво покачав головой, она продолжила. — Кто ж его не видел. Отец говорит, что люди едут со всего мира. Даже Марину в Москву вызвали и вчера, когда мы созванивались, рассказывала, что все отели забиты на неделю вперёд, вокзалы стоят, из Индии чартерами летят.

— По-моему, если тебе Небеса дают шанс стать здоровым, этим надо непеременное воспользоваться, — сказал я.

— А ты как думаешь, он правда уйдёт? — спросила она. — Вот совсем?

Я помолчал.

— Он написал, что это последний раз, — сказал я. — Просто с чего бы ему врать?

— Странное ощущение, да? — Соня легла на спину и уставилась в потолок вместе со мной. — Вот он был, и я ловлю себя на мысли, что я как-то расслабилась. Понимаешь? У меня бабушка два года назад умерла от рака, и я тогда чуть с ума не сошла. А сейчас думаю, ну заболеет кто-то, ну Виталик, не дай Бог, разобьётся на своей машине. Ну и что? Есть Михаил. Он вылечит. Он же всех вылечил, кого привели. И как-то спокойно стало жить. Как будто страховка появилась на всех.

— Есть такое, — сказал я.

— А теперь он говорит, что всё… дальше сами. И у меня, — она задумалась, словно подбирая слово. — У меня как будто пол под ногами качнулся. Хоть я до этого двадцать восемь лет без него как-то жила и ничего.

— Жили, — согласился я. — И дальше проживёте.

— Проживём, — поправила Соня и повернулась ко мне. — Ты сказал «проживёте».

— Оговорился.

— Ты редко оговариваешься, Соколов, — она внимательно смотрела на меня, но в мыслях она не подозревала меня. Думала она о том, что хочет ещё раз заняться со мной любовью.

— Оговорился, — повторил я и потянул её к себе.

Она, разумеется, поддалась и тут же оседлала меня.

Через семь дней, в назначенный час, я появился над Красной площадью.

Иллюзия с пергаментом ещё стояла, и на нём светились нули. Я завис рядом с ней, на высоте метров пятидесяти, в серебряных доспехах, с крыльями, и посмотрел вниз.

Внизу было море народа.

Площадь была забита до Васильевского спуска, и дальше, по Тверской, по набережной стояли люди, которым площади не хватило. Десятки тысяч. Над ними висели экраны, в воздухе кружили вертолёты, и с крыш ГУМа и Исторического музея на меня смотрели объективы камер и оптических прицелов снайперских винтовок.

У Мавзолея поставили трибуну, и на ней я увидел президента, в тёмном пальто. Рядом с ним стояли глава администрации, пресс-секретарь, министр здравоохранения, министр обороны, директор ФСБ. Чуть в стороне держался Лебедев. Дальше шли ряды: депутаты, губернаторы, генералы и целая колонна людей в гражданском, немолодых, с лицами, которые я видел на обложках научных журналов и в титрах документальных фильмов. Академики, конструкторы, врачи, инженеры.

К слову, омолаживать их я не собирался.

Пришёл я к этому не сразу, врать не буду. Поначалу раздавал молодость легко… президентам, председателям, их жёнам, и считал, что делаю всё правильно. Возможно, так оно и было в тех условия, но потом энергия во мне полезла через край, молитвы пошли потоком, и я как-то ночью, над очередным госпиталем, поймал себя на простой мысли. Что я вмешиваюсь в природу мироздания и, если я не остановлюсь, поплачусь. Откуда появилась эта мысль я не знал, но она была настолько сильной, что я сильно задумался, а стоит ли рисковать?

Помимо людей на трибуне, на площади стояли больные.

Их отделили от толпы, выстроили ближе к Мавзолею, и там собралось всё, что есть на планете. Индийские семьи в ярких тканях, с детьми на руках. Чернокожие женщины в белых платках, привёзшие своих стариков из Африки. Китайцы аккуратными рядами, с одинаковыми сумками. Арабы в белом. Латиноамериканцы шумной кучей, поющие что-то своё. Молчаливые европейцы. И русские, тысячи русских, на носилках, в креслах, на костылях, с капельницами, которых держали родственники.

Я расправил крылья и заговорил, усилив голос магией так, чтобы он дошёл до последнего человека на Тверской.

— Я пришёл, как обещал. Сегодня я помогу всем, кто пришёл сюда за исцелением. Но омолаживать я больше не буду. Никого. Возраст даётся человеку не в наказание, и я не стану больше его отнимать.

По площади прошла волна, гул, какой идёт по лесу от ветра.

И на трибуне президент поднял руку. Без крика, совершенно спокойно, как просят слова на совещании, и посмотрел на меня.

Я спустился, встал на трибуну рядом с ним, сложил крылья и накрыл нас двоих чарами тишины. Камеры могли снимать сколько угодно, читать по губам им было не с чего, потому что их я тоже закрыл лёгкой рябью в воздухе.

— Говори, — сказал я.

— Михаил, — сказал президент. — Я не прошу за себя. И за политиков не прошу, ни за одного из них.

Я, наклонив голову, ждал продолжения.

— Там, — он кивнул на колонну в гражданском, — стоят люди, которым за семьдесят и за восемьдесят. Они всю жизнь работали на то, чтобы страна летала в космос, лечила рак, строила реакторы. Они знают то, что не записано ни в одной книге. Это в головах. Умрёт человек, и с ним умрут двадцать лет работы, которые никто не повторит. Я не прошу вернуть им молодость ради них. Я прошу вернуть их стране. Дайте им ещё тридцать лет, и они передадут то, что знают. Обучат. Доведут до конца. Вы сами говорили в прошлый раз: потратьте возвращённое время на людей. Они потратят. Ручаюсь за них.