Я дочитываю до того момента, когда волчица Акбара теряет своих волчат. Чувствую, как внутри поднимается странная тяжесть.
Эта книга захватывает меня настолько, что я не замечаю, как съедаю и выпиваю всё принесённое.
Расплачиваюсь, оставляю официантке пять рублей на чай и выхожу из ресторана. Еду обратно в метро.
В вагоне я снова открываю книгу и читаю, забывая о станциях, о времени, о людях вокруг.
Ещё через полчаса возвращаюсь в гостиницу. Здесь людно: в «Юность» заселяются болельщики, люди, приехавшие на концерты. В вестибюле вижу Марину, сидящую в кресле с книгой в руках.
У меня снова на секунду перехватывает дыхание.
— Привет! — говорю я, подходя ближе. — Что читаете?
Она поднимает голову, и я вижу обложку.
— «Плаху», — отвечает она.
— Да ладно! — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал удивлённо. — Это же моя любимая книга!
Она смотрит на меня с лёгким сомнением, чуть прищуривается:
— Правда?
— Правда! — отвечаю я, садясь напротив. — Вот!
И показываю книгу в своих руках.
Я чувствую, как внутри всё начинает бурлить. Вот он, мой шанс. Мне кажется, я начинаю понимать, что именно мне мешало в предыдущие дни. Я действовал слишком прямолинейно, совершенно не интересуясь внутренним миром Марины.
Хотя, по правде говоря, казачок интересовался ещё меньше.
— Как тебе сюжет? — спрашиваю Марину.
Она молчит секунду, будто проверяет меня. Потом говорит:
— Садись, именинник, — и показывает на диван рядом. — Давай на «ты».
Я сажусь, стараясь не выглядеть слишком нетерпеливым.
— Давай! Я только за. Ты много прочла? — спрашиваю я, ещё немного придвигаясь.
— Почти закончила, — отвечает она, закладывая страницу пальцем.
— Как тебе Авдий?
Она задумывается, потом пожимает плечами, и я вижу, как в её глазах появляется знакомое выражение — та самая комсомольская уверенность, смешанная с чем-то другим.
— Сложный персонаж, — говорит она и начинает рассуждать о том, что коммунизм дал человеку свободу от религиозного дурмана, а главный герой пытается вернуть его обратно.
Несмотря на то, что он старается спасти наркоманов, он не очень симпатичен Марине.
А вот Гришан — полная противоположность Авдия, чистый подонок, и предводитель наркокурьеров, к моему удивлению, даже заводит Марину.
— Гришан — подлец, но он… он понимает людей, — рассуждает Марина. — Он знает, как на них давить. И если бы он направил свою энергию в правильное русло, он мог бы принести пользу нашему народу. Он сильный. Но мне почему-то кажется, что он не просто злодей. Он… уверен в себе. И в этом есть что-то, что притягивает.
— Тебе нравятся такие типажи? — спрашиваю я, глядя ей прямо в глаза.
Она краснеет:
— Ну нет, он же плохой…
— А если по честному? Мы не на комсомольском собрании… Скажи, как ты думаешь.
Марина отводит взгляд и говорит:
— Не знаю. Может быть. Но, наверное, я не права. Мы живём в обществе, и такие люди, как Гришан, не должны вызывать симпатию. И всё же…
Я понимаю, что она недоговаривает. Я смотрю на неё и чувствует, что она сама себя не до конца понимает. Она хочет быть хорошей комсомолкой, но в ней живёт что-то другое.
Что-то, что тянет её к тем, кто не боится нарушать правила. И это я должен использовать. Осторожно, чтобы не спугнуть.
Я смотрю на неё в упор. Не отрываясь. Она чувствует мой взгляд, но не отводит глаза. Только чуть прикусывает губу и поправляет выбившуюся прядь.
— Я с тобой согласен. Ты права, — говорю я мягко, почти шёпотом. — Гришан — подлец. Он циничный, жестокий и злой. Но есть в нём… сила. Сила, которой нет у большинства. Он не сомневается. Он просто идёт и берёт своё. Это порой завораживает, да?
Марина молчит, но я вижу, как она чуть заметно кивает.
Девушка смотрит на меня. В её глазах появляется что-то новое. Она меняется. Я вижу, как отступает её защитная комсомольская броня.
— А ты… — говорит она, — ты бы пошёл за Авдием?
Я не отвожу взгляда. Внутри меня — тихая уверенность, уверенность, что мой план сработал и я на финишной черте.
— Нет не пошел бы. Знаешь, если честно, иногда мне кажется, что я и есть — Гришан.
Глаза Марины заливаются тем самым блеском, который знает каждый мужчина. Этот блеск называется «да».
— Пойдём ко мне? — тихо шепчу я ей на ухо, придвигаясь поближе.
Глава 22
Нет, Леш, лучше ко мне!
Бонусная большая глава
— Пойдём ко мне? — тихо шепчу я ей на ухо.
Но Марина внезапно отодвигается, что-то её отпугивает. Сначала я не понимаю, где моя промашка.
Что опять не так.
— Лёш, нас вечером концерт, я буду помогать с организацией Николаю.
— Подожди, а как же Билли Джоэл? Тот концерт намного лучше!
— Нет, не смогу.
У неё теперь совершенно иное выражение лица. Серьёзное, ни тени кокетства или намёка на личные отношения.
Марина будто очнулась ото сна и осознала, что она не женщина, а комсомолка, выполняющая задачи Партии и заветы Ильича.
— Может, придёшь вечером на наш концерт?
— Это вряд ли, — хмуро отвечаю я, хочу добавить, что не люблю казацкие песни, но сдерживаюсь.
— Понимаю. Тогда ещё увидимся. Мне нужно идти.
Решаю её не задерживать. Толку-то. Уже понятно, что если она пойдёт на концерт, то казачок её уведёт.
Что же случилось, ведь всё было отлично? Я почти её уговорил… Ведь был же тот самый блеск в глазах…
Болельщики в вестибюле обсуждают, что Игорь Беланов получил на тренировке травму.
Точно! Тренировка! Блин, как я мог забыть. Принюхиваюсь к своей одежде.
Офигеть, от меня несёт потом, как от портового грузчика.
Запах. Я тренировался до седьмого пота с десантником, потом бегал от ментов с бомжом Анатолием.
Блин, вот в чём дело!
Встаю в своих мыслях, направляюсь к лестничному маршу, сталкиваюсь нос к носу с тем самым киевским болельщиком, который в первый день обозвал меня спекулянтом.
Он видел, как мы беседовали, а потом Марина ушла.
— А шо, не уломав грану дивчину? Так шо с ней балакать? Тэбэ треба её зараз подмышку и в койку!
Вот какого хрена он лезет?
— Как-нибудь обойдусь без твоих советов, дед! Придержи их для своей старухи!
— Шо? — он выпячивает на меня глаза и больно щипает за трицепс и не отпускает.
Я отдёргиваю руку, хочу освободиться и случайно задеваю локтем его скулу.
Он начинает визжать. Из-под земли вырастают два здоровенных хлопца, завязывается драка, я достойно отвечаю, сохраняю дистанцию, как меня учил десантник.
Постоянно меняю положение, ухожу с линии атаки, успеваю отвесить пару отличных затрещин, но, отступая назад, спотыкаюсь, бьюсь затылком о мраморный пол и вырубаюсь.
День шестой.
— … рушимый республик свободных, навеки сплотила Великая Русь! Да здравствует созданный волей народов, единый могучий Советский Союз…
Открываю глаза — трещина на потолке в том же месте, я снова обнажённый под колючей простыней.
