Деньги не пахнут 9 (СИ) - Ежов Константин Владимирович

Будем говорить откровенно, всё ещё был должен ему один долг. И теперь он согласился: и в этот раз сам решу, когда и как его вернуть, чтобы мне было удобно и выгодно.

Но вдруг выражение лица Пирса изменилось — в глазах мелькнула тревога:

— Кстати… с тобой всё будет в порядке?

В этот момент в моей памяти опять всплыла та самая история — нелепое оправдание Лау, которое каким‑то чудом сработало:

«В Азии принято, чтобы успешный сын делился богатством с родителями, а они в ответ проявляют благодарность», — заявил он тогда, глядя на банковских аудиторов с невозмутимым спокойствием.

Глава 2

Воздух в конференц-зале был плотным, как старое вино — пропитан запахом нагретого дерева, кожи и лёгкой горечи кофе и чая, оставшегося на дне фарфоровых чашек. За окнами Манхэттена медленно гасло вечернее небо, окрашивая облака в цвет высохшей крови. Город дышал — глухо, размеренно, как спящее чудовище. Где-то вдалеке, за стенами здания, вспыхивали сирены, а в вентиляции тихо шуршал воздух, будто кто-то шептал на иностранном языке.

Сейчас сидел напротив Пирса, чувствуя, как прохлада мраморного стола просачивается сквозь тонкие манжеты рубашки. Он медленно водил пальцем по краю своей чашки, оставляя на фарфоре влажный след. Его взгляд был тяжёлым, как будто он взвешивал не слова, а поступки.

— Я сделал, как ты просил, — произнёс он наконец, и голос его прозвучал сухо, будто бумага, терзаемая ветром. — Но не уверен, что быть в центре внимания — это хорошо.

Goldman Sachs опубликовал заявление. В нём упоминался «Институт Дельфи» — будто это он первым заметил подозрительные операции MDB, поднял тревогу, встал на страже порядка. Слово «Дельфи» пронеслось по новостным лентам, как эхо из древнего храма.

И тогда началось.

Журналисты ринулись к расследованию. Копали. Ковырялись. И вот — разразился скандал, который никто не ждал.

— Основатель Института Дельфи… это Сергей Платонов?

Голос одного из репортёров дрожал. Не от холода. От осознания.

А разве можно забыть, кто такой Сергей Платонов?

Тот самый юноша, что встал против несправедливости, когда молчали все. Тот, кого называли «Касаткой» — хищником в мире финансовых акул, охотящимся на ложь, на подлог, на жадность. Тот, кого розничные инвесторы чтили, как пророка, — шептали его имя перед открытием сделок, будто заклинание.

И вот теперь выяснилось: именно он, Сергей Платонов, вновь вывел мошенников на свет. Не ФБР. Не SEC. Не целые департаменты аналитиков. А один человек.

Люди взорвались.

— Распустите ФБР. Достаточно одного Платонова.

— Переведите бюджет SEC на его счёт. Он и так делает всю работу.

— Запущена программа «Очистка Уолл-стрит»: Сергей Платонов.exe теперь удаляет жуликов.

Образ, который я выстраивал годами — честный, независимый, не подвластный системе — наконец созрел. И стал тем, кого называют «единственным, кому можно верить на Уолл-стрите».

Пирс сидел молча. Только пальцы его слегка дрожали, когда он поднёс чашку к губам. Кофе уже остыл. Он сделал глоток — и поморщился.

— Слишком чистый образ… — произнёс он тихо. — Это как свежевыпавший снег. Людям хочется в него наступить. Разбить. Увидеть, что под ним.

Согласно кивнул.

— Знаю не хуже тебя.

— И всё равно идёшь на это?

— Не иду. Уже в самом центре. Осталось только не сгореть.

Он посмотрел на меня — и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на страх.

— Зачем ты меня позвал? — спросил он резко, будто пытался сбросить напряжение.

— Чтобы ты пустил слух.

— Слух? — переспросил он, приподнимая бровь. — На Уолл-стрите слухи — как споры грибка. Распространяются в тёплой тьме, в пыли ковров, в шепоте за закрытыми дверями.

— Именно.

— И какой слух?

Тогда сделал паузу. За окном вспыхнула реклама — ярко-синяя вспышка, осветившая его лицо сбоку.

— Pareto неплохо заработал на этом скандале. Пусть все об этом узнают.

— Заработал? Ты имеешь в виду…

— Да. Наш ход в Малайзии. Мы предсказали падение MDB. Вложились. Вышли с прибылью.

Он замер. Где-то вдалеке щёлкнул лифт. Двери открылись. Закрылись. Тишина.

— Ты хочешь, чтобы это стало известно… неофициально, — сказал он.

— Именно. Пусть почувствуют запах. Пусть начнут охоту.

— А если охота обернётся против тебя?

— Тогда сразу стану не добычей, — ответил, глядя в окно, где отражался мой силуэт на фоне огненного города, — а охотником.

Пирс медленно кивнул. Взял со стола ручку. Записал что-то на салфетке. Поджёг уголок зажигалкой. Пламя на мгновение вспыхнуло — ярко, жадно — и погасло, оставив чёрный след.

— Слух начнётся завтра, — сказал он. — К полудню весь Уолл-стрит будет знать.

На это спокойно улыбнулся.

За окном зажглись огни Бруклина. Они отражались в реке, как рассыпанные монеты. Город дышал. А я — уже горел.

Тонкий запах озона висел в воздухе — следствие недавнего дождя, стукнувшего в стекла небоскрёбов, как пальцы бродячего музыканта по барабану. Город после ливня дышал тяжело, влажно, будто вынырнул из тёмной воды. На подоконнике осталась лужица — прозрачная, дрожащая, в ней отражалась вывеска бара напротив, размазанная, как масляная краска. Сергей стоял у окна, чувствуя прохладу стекла сквозь ладонь. Пальцы слегка онемели — не от холода, а от напряжения.

Пирс сидел за столом, ссутулившись, будто тяжесть слов легла ему на плечи. Его руки лежали на раскрытой папке — бумаги были чуть помяты, края загнулись от частого перелистывания. Он поднял глаза. В них — не гнев, не страх, а что-то глубже. Предчувствие.

— Ты… хочешь это обнародовать? — спросил он, и голос его дрогнул, как струна на старом рояле. — Вы сошли с ума?

Не ответил сразу. За окном мигнул фонарь, погас, вспыхнул снова. Где-то внизу, на улице, капало с козырька — кап-кап-кап, ритмично, как отсчёт времени.

— Мы сделали ставку на падение малайзийского ринггита, — сказал наконец, не поворачиваясь. — Через опционные контракты USD/MYR, через NDF, через короткие позиции по гособлигациям. И купили CDS, как будто ждали краха.

— И вышло?

— Чистая прибыль — около 200 миллионов долларов.

Он побледнел. По лицу будто прошёлся ледяной ветер. Пальцы сжали край стола.

— Вы хотите, чтобы весь мир узнал, что «Касатка» — ты, Сергей Платонов — заработал на чужом крахе? На беде целой страны?

— Именно.

— Тогда вас сожгут. На костре. Без суда. Без следствия.

— Прекрасно знаю, как уже сказал.

— Тогда зачем? Зачем рушить то, что строилось годами?

Медленно отошёл от окна. Подошёл к столу. Сел напротив. Взял в руки его ручку — тяжёлая, металлическая, с выбитым логотипом банка. Покрутил в пальцах.

— Потому что огонь, который мы разожгли, — слишком слаб, — сказал тихо. — Он трещит, но не жжёт.

— Люди уже называют вас последней честной душой на Уолл-стрит

— И это слишком чисто. Слишком… пресно.

— Что ты хочешь?

— Хочу, чтобы пламя вспыхнуло по-настоящему.

Он смотрел на меня, как на безумца. Или как на того, кто видит дальше.

— Ты хотите, чтобы тебя ненавидели?

— Вовсе нет, а хочу, чтобы меня заметили. Чтобы меня боялись. Чтобы имя «Институт Дельфи» звучало не как имя аналитической группы, а как имя оракула. Как в Дельфах. Как голос, который слушают президенты.

— Но для этого нужно доверие

— А доверие — не только в чистоте. Оно — в силе. В решимости. В способности менять реальность.

Он замолчал. Где-то в зале щёлкнул таймер — включилось освещение. Холодный свет упал на бумаги, на его лицо, на мои руки.

— Ты не понимаешь, — прошептал он. — Сейчас весь Уолл-стрит в огне. Люди кричат о привилегиях, о несправедливости. Банкиры — враги. А ты… ты единственный, кого не трогают. Ты — исключение.

— И сам его разрушу.

— Зачем?

— Потому что исключение — не лидер. Лидер — тот, кого боятся, но к которому идут за правдой. Даже если она горькая.