Деньги не пахнут 9
Глава 1
В душном помещении оперативного штаба ФБР царила напряжённая тишина, нарушаемая лишь мерным гулом работающих мониторов и тиканьем настенных часов. Десять огромных экранов вдоль стены одновременно транслировали изображение двух мужчин — Гонсалеса и Лау. На экранах мерцали их лица, каждое движение, каждый взгляд фиксировались десятками внимательных глаз оперативников.
Лау с трудом сдержал рвущийся из груди крик, сжал челюсти так, что на щеках заиграли желваки, и произнёс нарочито ровным голосом:
— Мы ведь уже проходили тот тест, о котором вы говорили. Думаю, пора обсудить детали инвестирования.
Гонсалес едва заметно ухмыльнулся — эта ухмылка, словно лезвие бритвы, прорезала его лицо.
— А разве сейчас ситуация не несколько иная?
В комнате повисла тяжёлая, почти осязаемая тишина. Воздух словно сгустился от напряжения, пропитался запахом пота и кофе, который кто‑то забыл на столе несколько часов назад.
Это был момент, к которому они шли месяцами. Плоды кропотливой подготовки к спецоперации постепенно созревали, и вот‑вот должны были упасть в подставленные ладони оперативников.
— Главное — добиться, чтобы Лау добровольно участвовал в преступлении, — произнёс агент ФБР рядом со мной, и его голос дрогнул от напряжения. На виске пульсировала крупная вена, а пальцы нервно сжимали край стола.
— Но важнее результата — сам процесс, — продолжил он, глядя на экраны. — Если мы допустим хоть малейшую ошибку, всё может рухнуть.
— Какую ошибку? — спросил, чувствуя, как в груди нарастает ледяной комок тревоги.
— Ключевой фактор — «умысел». Лау сразу заявит, что его подставили. Но если суд увидит, что мы вынудили человека совершить преступление, у которого изначально не было такого намерения, у него появятся основания избежать преследования.
Суть плана была проста, как удар молота: Гонсалес ни в коем случае не должен принуждать Лау к преступлению. Напротив — нужно заставить Лау самому выразить преступный умысел и действовать по собственной инициативе.
От успеха актёрской игры Гонсалеса зависела судьба всей операции.
И, как ни странно, сейчас чувствовал спокойствие.
«Он справится», — мысленно произнёс как мантру.
Неужели это и есть то самое непоколебимое доверие к ученику? В реальности не так часто занимался подготовкой кадров, но ни один из моих подопечных не обладал такой поразительной способностью убеждать, как Гонсалес.
И сейчас, глядя на него через экраны, вновь восхищался его мастерством. Каждое движение, каждый жест были выверены до миллиметра. Его актёрские способности раскрывались во всей красе.
На мониторе лицо Лау постепенно менялось. В глазах мелькали тени сомнений, губы нервно подрагивали.
— Теперь всё изменилось… — произнёс Гонсалес, и его голос прозвучал как тихий звон колокольчика в ночной тишине.
— Вы стали слишком знамениты, — добавил он, постукивая пальцами по стопке глянцевых журналов, лежащих на столе.
Передовицы пестрели кричащими заголовками об «азиатском Гэтсби». Подозрения, сплетни, намёки — всё это было щедро размазано по страницам, словно краска по холсту безумного художника.
— Если бы вы были на моём месте, разве согласились бы работать с таким партнёром? — спросил Гонсалес, и в его голосе прозвучала едва уловимая нотка презрения.
В любой нормальной компании отказ от инвестиций со стороны «подозрительного Гэтсби» был бы очевиден. Но Лау лишь на мгновение замешкался, а затем резко парировал:
— Разве не вы искали именно такого партнёра, как я?
— Вас? — удивлённо приподнял бровь Гонсалес.
— Вы отказывали множеству инвесторов не потому, что искали просто деньги. Вам нужен был партнёр, способный решать специфические проблемы. И я — именно такой человек.
В этот момент Лау фактически признался, что он — «решальщик». Но одних этих слов было недостаточно, чтобы стать неопровержимым доказательством.
В душной комнате с приглушённым светом мерцали экраны мониторов, отбрасывая бледные блики на стены. За окном, за плотной шторой, едва пробивался рассвет — тусклый, серовато‑голубой, словно разведённая водой акварель. Воздух стоял тяжёлый, пропитанный запахом остывшего кофе, пота и едва уловимой ноткой полироли для мебели. Где‑то вдали, за закрытыми окнами, глухо гудел городской транспорт, но здесь, в этом замкнутом пространстве, время словно застыло.
Гонсалес неторопливо поправил манжету рубашки — движение плавное, почти ленивое, — и произнёс, чуть приподняв бровь:
— Я ищу решальщика, да. Но это вовсе не значит, что подойдёт любой.
Его губы искривились в едва заметной усмешке, а в глазах мелькнул холодный, расчётливый блеск. Он выдержал паузу, наслаждаясь напряжением, повисевшим в воздухе, и продолжил, растягивая слова:
— Мне нужен человек более искусный. Тот, кто действует незаметно. Не такой решальщик, который размахивает своим присутствием по всему миру, словно… вот этим.
— Это твоя вина! — вырвалось у Лау, и голос его дрогнул от сдерживаемого гнева.
В этот момент он мысленно прокручивал одно и то же: «Если бы не тот проклятый тест на MET Gala, ничего бы этого не случилось! Я никогда раньше не оказывался в центре внимания — ни разу!»
Гонсалес лишь пожал плечами, будто отмахиваясь от назойливой мухи.
— Ну, возможно, я дал тебе возможность… Но в конце концов, разве это не твои собственные действия? Тебе стоило жить тише.
— Так теперь ты говоришь, что во всём виноват я? Я оказался в этой передряге из‑за твоего маленького теста! — голос Лау звучал резко, почти срываясь на крик.
Его глаза говорили громче слов — в них читалось немое требование: «Возьми на себя ответственность».
Гонсалес снова пожал плечами, словно отбрасывая ненужную тяжесть.
— Хорошо, признаю — частично это и моя ответственность. Так как насчёт этого? В следующий раз, когда тебе понадобится решальщик, я буду твоим человеком.
— В следующий раз?.. Ты что, не понимаешь, что сейчас не время для таких безрассудных поступков? Ты едва можешь свободно передвигаться…
— Если, конечно… тебе не нужен я прямо сейчас?
Лау замолчал. Слова застряли в горле, словно колючий ком, который невозможно проглотить. Он чувствовал, как пот стекает по спине, оставляя холодные дорожки под рубашкой. В ушах стучало: «Он намекает, что ему нужен решальщик прямо сейчас. Но мне нельзя привлекать внимание…»
— Вот видишь? Поэтому и сказал, что позвоню тебе в следующий раз, — наконец произнёс он, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
— Ну… посмотрим. Сначала расскажи, что тебе нужно, а я уже решу, — ответил Гонсалес, и в его тоне прозвучала едва уловимая насмешка.
— Хм… ладно, — Лау сглотнул, чувствуя, как сухость во рту становится почти невыносимой.
Гонсалес продолжил, будто разговаривая сам с собой:
— На самом деле, речь идёт о шахте Сонора. Мы всё обсудили, и убедить ключевых игроков удалось. Но финальное «урегулирование» оказалось камнем преткновения. Конечно, деньги у нас есть… Но такие суммы нужно готовить отдельно, не так ли?
В этих словах таилась ловушка — тонкая, как паутинка, но прочная, как сталь. Это была взятка. Взятка, которую невозможно отследить.
Наша цель была проста: заставить Лау сказать: «Я лично проведу отмывание денег и обеспечу их поставку.»
Если бы он был умнее, то сейчас отступил бы — исчез, растворился в утреннем тумане, оставив всё позади. Но также хорошо знал: он не уйдёт.
«Потому что в нём уже работает эффект невозвратных затрат,» — подумал спокойно, наблюдая за его лицом.
Люди часто одержимы идеей вернуть свои вложения. Трудно уйти, не возместив основную сумму.
Лау уже вложил немало, лишь чтобы пройти тесты Гонсалеса, и теперь его долги росли, словно снежный ком.
Разумным шагом было бы признать потери и уйти. Но…
Мало кто способен на это.
Чаще люди пытаются отыграться — и в итоге идут на ещё больший риск.
