Зачем им так рисковать? Неоднократно спрашивал я себя, и у меня нашлось лишь два варианта ответа. Либо банк Сидона — всего лишь посредник, и кто-то, куда более благонадежный, чем Асандр, гарантировал им возврат средств с большими процентами, либо, как в известном фильме, им сделали предложение, от которого невозможно отказаться.
Именно этого гаранта мне и хотелось вытащить на свет божий, а поскольку я с большой степенью уверенности догадывался, кто так ловко умеет загребать жар чужими руками, то я и решил по максимуму осветить это дело. Придание судебному процессу максимальной официальности и статусности давало мне возможность разыгрывать эту карту в дальнейшем по своему усмотрению.
«Если поддерживать тлеющий огонь, то из него всегда можно раздуть разрушительное пламя!» — иронично усмехнувшись про себя, киваю Арете:
— Хорошо! Скажи Энею, я иду.
Здесь, на правом берегу реки Дальян, примерно в ста — ста пятидесяти шагах от моря, вырос целый комплекс царских шатров: мой деловой кабинет, женская половина с отдельным спальным шатром, большой приемный, или тронный, шатер, плюс малые палатки для слуг и хранения царского имущества. Все эти шатры соединены крытыми переходами и совместно создают целый палаточный город-дворец. К счастью для жителей этого палаточного чудо-городка, здесь — северный берег Средиземного моря, а не южный берег Карского, и даже осенью и зимой в его войлочных стенах вполне комфортно, особенно с моими, опробованными еще со времен Пергама, печками.
Едва за Аретой опустился полог, я даю знак Гурушу, что с новостями хватит, пора одеваться. Тот идет за моей одеждой, а я пока стаскиваю штаны и рубаху. Поскольку меня ждет тронный зал и большое скопление народа, то надо выглядеть по-царски торжественно, в соответствии с греко-македонской модой.
Поэтому быстро меняю нижний хитон на свежий, а Гуруш уже помогает мне надевать гиматий темно-бордового цвета с золотым тиснением по краям. Закалывая фибулы и укладывая положенные складки, он не перестает восхищаться необыкновенным цветом и мягкостью дорогой ткани.
Этот искренний восторг мне приятен, потому что сукно гиматия выткано на моей мануфактуре в Сузах и крашено не дорогущим финикийским пурпуром, а корнем дешевой травы гармала, коей в горах Сузианы полным-полно. Я подсмотрел этот метод в одной из горных деревушек, когда моя армия шла на Сузы. Местные женщины красили этим корнем нити для своих ковров. И вот, как говорится, не прошло и четырех лет, как мне удалось запустить в производство окраску этим корнем.
«Не быстро, но неотвратимо», — иронично усмехнувшись, поправляю складку гиматия, пока Гуруш надевает на меня сандалии. Закончив, он подает мне тяжелую золотую цепь, браслеты на запястья и перстни на пальцы. Последним на моей голове занимает положенное ему место царский венец с десятком крупных рубинов.
Теперь, блистая золотом и драгоценными камнями, как новогодняя ель, я готов к выходу. Не торопясь, идем по крытым переходам, пока не останавливаемся у полога, за которым слышен гул человеческих голосов.
Гуруш еще раз осматривает меня критическим взглядом, все ли правильно надето и уложено, и только после этого откидывает полог. Стоящий за ним распорядитель тут же призывает всех в зале к вниманию:
— Великий царь, Геракл, сын Александра! Повелитель Азии, Вавилонии, Сузианы… — дальше идет длинное перечисление всех моих владений от Эгейского моря до Индии.
Все в зале немедленно склоняются в низком поклоне, и на миг под сводами шатра наступает торжественная тишина. В этой тишине слышен лишь шорох моей одежды и шарканье сандалий Гуруша. Под их аккомпанемент я прохожу к трону и степенно занимаю свое место.
Слева от меня сидит моя новоявленная жена и царица Эйрена, а справа, чуть позади трона, еле слышно шепчутся Эней и нынешний глава царской канцелярии, архиграматевс Геласий. На ступень ниже и левее стоит стол с тремя сидящими за ним судьями. На столе почетное место занимает новый, массивный судебник в кожаном переплете с золотым тиснением. Что примечательно, его напечатали не в первой и до недавнего времени единственной типографии в Сузах, а в новом, совсем недавно открытом печатном дворе в Сардах.
Кроме меня с женой и судей, никто больше в этом огромном шатре не сидит. Все остальные присутствующие здесь, включая «мою дорогую мамочку», первых советников и почетных гостей, стоят. Последние выстроились вдоль стен шатра, где в ближнем ряду я вижу Барсину и дядюшку Шираза.
Чтобы «мамочка» не чувствовала себя одиноко в этой чисто мужской компании, я приказал всем приглашенным гостям прийти со своими первыми женами — то есть теми женами, дети которых считались легитимными наследниками. Теперь эти женщины в своих лучших одеждах стоят рядом со своими мужьями, в основном таксиархами, гиппархами и номархами моей армии и флота. В отсвете сотен свечей сверкают драгоценности на женских шеях и пальцах, матово поблескивают начищенные золотые цепи на мужчинах, говоря всем и каждому, что сейчас в этом шатре собрались те, кто по праву считают себя истинными хозяевами этого мира.
Для меня сегодняшнее судебное заседание — это суд, правильное завершение которого сулит мне в будущем определенные политические выгоды, а для всех остальных — яркое зрелище, «ярмарка тщеславия» и развлечение. Я не против, даже, наоборот, всецело за. Пусть суд для народа будет как спортивное состязание, в котором все знают правила и любое жульничество будет немедленно освистано.
Подаю знак — начинайте, и через пару мгновений в шатер заходит стража, а следом за ней — финикийский банкир и жрецы. Их руки и ноги не скованы цепями, подчеркивая презумпцию невиновности и объективность суда. Обвиняемые под следствием, и, пока их вина не доказана, они — свободные люди.
Финикийцы с тревогой косятся на разглядывающую их публику; такого скопления народу они не ожидали и, явно, предпочли бы более кулуарную обстановку. Греко-македонская знать же, наоборот, пялится на них без стеснения, но и без особого интереса. Сегодня тяжелые расшитые одежды и напомаженные завитые бороды азиатов уже не впечатляют ни греков, ни македонян. За те два десятилетия почти непрекращающейся войны в Азии они уже сами стали на них похожи.
В пяти шагах от трона финикийцы опустились на колени и стояли так, уткнувшись лбами в ковер, до тех пор, пока я не разрешил им подняться. После этого я провел рукой в сторону председателя суда: мол, передаю вам бразды правления, можете начинать.
Верховный дикаст (судья) Феодорис в свою очередь перевел взгляд на секретаря, и тот немедля ударил в гонг.
Дзееень! Пронесся под сводами шатра звонкий звук, призывая всех к молчанию, а после этого раздался хорошо поставленный голос прокурора:
— Великий царь, — склонив голову, он повернулся в мою сторону, — многоуважаемый суд! Я, государственный прокурор, предъявляю обвинение банкирскому дому Гамилькара из Сидона во враждебных действиях против Великого царя Геракла и требую за это преступление для них смертной казни в соответствии со статьей тридцать первой Царского судебника.
Услышав обвинение, финикийский банкир побледнел и бросил быстрый взгляд на своих жрецов. Те начали тут же активно перешептываться, но, опередив их, слово взял прикрепленный к ним логограф (адвокат).
— Многоуважаемый суд, государственный прокурор, явно, торопится обвинить этих уважаемых людей, — тут он театрально обвел рукой финикийцев, — ибо обвинение его не соответствует действительности и никогда сии уважаемые граждане города Сидона не желали зла Великому царю Гераклу.
Магон, Абибаал Нильхамар и два других жреца дружно, поддакивающе закивали, а прокурор уже вызвал первого свидетеля.
Такую вот судебную систему — с обвинением прокурора, адвокатской защитой и судебным решением — я насаждаю уже больше трех лет, но пока она существует только в моих мечтах и при моем дворе. Я не витаю в эмпиреях и отлично знаю, что чем дальше от трона, тем менее суд похож на то, что сейчас здесь происходит.
