Выразительно глянув на Андромаха, я выкладываю на стол увесистый мешочек с серебряными монетами.
— Здесь десять мин серебром (4,5 кг). — Киваю на лежащий мешок. — Поможет ли это уговорить аргираспидов изменить свой выбор в пользу Каппадокии?
Замечаю, как мой гость исподволь бросил оценивающий взгляд на стол, а потом изобразил смущённую неуверенность.
— Не знаю даже… Парни в лагере ждут, что царь сдержит слово.
Это прямое вымогательство, и моя первая реакция — насмешливое возмущение.
«Совсем охренел, с царём пытается торговаться!»
Внешне же изображаю полное спокойствие, потому что именно такого человека я и искал: жадного, продажного, но к слову которого аргираспиды прислушаются.
Дабы «наш друг» не зарывался, одеваю на лицо ледяную маску.
— Для этого ты здесь, Андромах! Именно для этого! Я хочу сдержать слово, но землю в Лидии вы не получите ни при каких обстоятельствах.
Киваю Энею, и тот, сходив к сундуку в задней части шатра, принёс ещё один такой же мешочек. Серебро тяжело шмякнулось на доски стола, и я добавляю в голос стальные нотки:
— Так тебе будет легче уговорить своих товарищей?
Вижу, что ушлый вояка слегка струхнул, но жадность в нём сильнее чувства самосохранения.
— Уговорить парней будет непросто, — начал тянуть он, настороженно косясь на меня. — Придётся делиться со многими из наших…
Тут, обрывая его, резко вступил Эней.
— Ты больно-то не борзей!
— Да я что! Я лишь опасаюсь, — Андромах наигранно-растерянно развёл руками, — кабы старшие не упёрлись.
Быстро переглядываюсь с Энеем. У того на лице написан немой вопрос: «Совсем зарвался, мерзавец? Может, его поучить уму-разуму?» Я отрицательно качаю головой и вновь показываю взглядом на угол шатра: мол, принеси ещё.
Тяжело вздохнув, Эней всё же идёт к сундуку. Его неодобрение понятно — деньги немалые, но я хочу гарантированно добиться результата, а на это мне денег не жалко. Тем более что, по моим расчётам, меньше тридцати мин никак не выходило.
Ещё один мешочек шлёпается на стол, и я уже не спрашиваю согласия Андромаха, а жёстко задаю вопрос о сроках.
— Когда мне ждать твоих товарищей с прошением о Каппадокии?
Сверкнув алчной искрой в глазах, тот почесал залысину на затылке и выдал довольно-таки уверенно:
— Думаю, больше недели не понадобится.
Глава 24
Сатрапия Кария, город Гераклея Великая, начало октября 313 года до н. э
Прикрывшись ладонью от слепящего солнца, смотрю на входящий в бухту флот. Один за другим, огибая с запада остров Кос, идут и идут корабли. Это бывшие эскадры Антигона и Асандра — около сотни триер, пятьдесят бирем и еще по мелочи. Теперь это мой флот, и все эти корабли по моему приказу собрал воедино и привел в бухту Мармарис Неарх.
Две недели назад от него пришло известие из Галикарнаса, и я приказал ему вести флот в новую столицу — Гераклею Великую. Два десятка бирем он должен был оставить в бывшей родосской крепости Амос, что прикрывала вход в бухту Мармарис с юга, а основной флот привести в саму Гераклею.
Флот еще далековато, и, возможно, только к вечеру Неарх доберется ко мне с докладом. Поэтому, особо не задерживаясь, я возвращаюсь обратно в шатер. Гуруш как тень следует за мной.
Сигнал о том, что корабли Неарха заходят в бухту, прервал ежедневный доклад Гуруша на крайне занятном для меня месте. Но грех было не выйти и не посмотреть на такое впечатляющее зрелище. Теперь же, вернувшись, я возвращаюсь к недосказанной фразе.
— Итак, что там ты слышал об исчезновении дочери Антигона?
Гуруш тут же забубнил в свойственной ему занудной манере:
— Служанка матери царя, Барсины, известная тебе, мой царь, как Коки, вчера болтала со старухой Петрой. В этом разговоре она сетовала на то, что госпожа, узнав о бегстве Далины, в гневе разбила несколько дорогих коринфских амфор и наорала на Мемнона и своего брата Шираза. Ее крик был слышен на всю округу, а Мемнон и Шираз выскочили из ее покоев так, будто их гнали демоны ночи. Еще она приказала начальнику своей охраны Павсанию найти и вернуть беглянку.
«Нервничает „мамочка“! Ну, и пусть понервничает, ей полезно будет, а то слишком уж самостоятельная стала!» — Мысленно позлорадствовав на злоключения Барсины, интересуюсь еще:
— А что в городе говорят?
На это Гуруш лишь неопределенно пожал плечами:
— Да ничего! На городском рынке все еще болтают о прошедшей свадьбе. Сколько чего было на столах, кто где сидел, сколько съел и…
— Подожди! — останавливаю его на полуслове. — Так прямо и ничего?
Поморщившись, тот все же неохотно признается:
— Бактриец Содиар, что из гиппархии Клита, вчера покупал уздечку у шорника Агафокла, а тут жена этого торговца Береника как раз пришла…
— Короче! — вновь обрываю Гуруша. — Про жену шорника опускаем, рассказывай только по делу.
— Ну так вот, я и говорю, — тот тут же обрадованно забубнил дальше, — эта Береника принесла слух, что дочь Антигона пропала, а бактриец на это и говорит, мол, никуда она не пропала, а удавили ее по-тихому. Тетка-то эта, Береника, руками всплеснула: «Да за что же ее?» А бактриец, знающе так, пояснил, мол, девка вновь злоумышляла против царя, так ее и убрали без шума, ибо царь не хотел свадьбу свою казнью омрачать.
— Чушь какая-то! — не сдерживаю возмущения, и Гуруш сразу же поддакивает:
— Вот и я говорю — чушь, а этот бактриец дремучий совсем…
Я уже не слушаю, потому что в проеме, заслоняя яркий солнечный свет, показалась фигура Ареты.
— Мой царь, Эней передает, что все готово. Финикийцев привели, а в тронном шатре все собрались.
О каких финикийцах идет речь, я знаю. Это Магон, сын Альбукера, глава торгового дома Гамилькара, и посланник верховного жреца храма Ваала, Абибаал Нильхамар. Они прибыли из Сидона две недели назад, вместе с посольскими кораблями Птолемея, и сразу же были взяты под стражу. Без грубого насилия, с оказанием достойного их статуса уважения, их сопроводили в отведенные для них помещения, где они должны были дожидаться суда.
По собственной воле Магон ни за что бы не поехал на расправу, но вошедшая в Финикию армия Патрокла и Зенона не оставила ему выбора. По моему указанию Патрокл уведомил Верховный Совет города Сидона, что если Магон, сын Альбукера, не предстанет перед царским судом, то за него придется отвечать всему городу. Печальная участь города Тира, чьих жителей за неповиновение «мой великий отец» поголовно продал в рабство, подсказала благообразным старейшинам правильное решение — пусть уж один ответит за всех, чем всем придется отвечать за одного.
С кредитом Асандру банк Гамилькара, один из крупнейших банков Сидона, подставился по полной, и его глава Магон понимал это, как никто. Не выполнить решение Верховного Совета он не мог, но запросил для себя группу поддержки из высших священнослужителей. По мнению банкира, те своим милосердием и молитвами должны были оказать умиротворяющее влияние на грозного царя.
И вот глава банка Гамилькара Магон вместе с командой поддержки из жрецов высшего ранга уже в Гераклее, в ожидании моего суда. То, что его не бросили в яму сразу же по приезду, вселило в финикийского банкира небольшой оптимизм, но гнетущая неопределенность по-прежнему терзала его душу. Он не знал, насколько хорошо я осведомлен о его роли, и это мешало ему выстроить линию защиты — отпираться до последнего или признать часть вины, а самое главное — сдавать заказчика сделки с Асандром или нет.
Думаю, эти вопросы крутились в голове Магона все те две недели, что он находился под «домашним арестом» в ожидании суда, и вряд ли привели его к какому-то определенному выводу.
«Магон будет играть экспромтом, а значит, обязательно проколется!» — говорил я себе, решая провести суд с большой помпой и оглаской.
Спросите, зачем мне такая шумиха? Да потому что я уверен: такие осторожные люди, как банкиры Сидона, ни за что бы не стали ссужать свои деньги Асандру. Никакие проценты не замутили бы их разум настолько, что они не смогли оценить высочайшую степень риска подобной сделки.
