Новый каменный век. Дилогия (СИ) - Белин Лев

Шаг. И ещё один. Из уютной, хоть и каменной изоляции я вышел на простор центральной площадки стоянки. И остановился, давая глазам привыкнуть.

«Вот я и тут…» – подумал я.

Ощущение было такое, будто стою на сцене Дома культуры в школьные годы. Даже вчера я не ощущал такого, когда всё внимание было заострено на мне.

Солнце, уже клонившееся к вечеру, заливало неярким золотом хаотичное нагромождение шкур, кольев, навесов и прочих конструкций. Воздух висел плотной, знакомой пеленой, но ощущался совсем иначе: тут ветер ещё не успевал уносить его вниз по долине. И он был богаче, разнообразнее – древесный дым костра, копчёный можжевельник, сладковато‑гнилостный запах свежевыделанных шкур, терпкий аромат сушащихся трав и… что‑то ещё, глубокое, животное, что невозможно было отделить от самих людей. Так пах и я, но давно перестал это замечать.

И всюду глаза поглядывали на меня. Тайком, исподлобья, за жилищами или между висящими кусками сушащегося мяса.

Прямо передо мной, у низкого навеса из шкур, сидела пожилая женщина. Кожа её лица была похожа на высохшую кору старого дуба, испещрённую глубокими трещинами‑морщинами. В руках она держала костяную иглу, толстую, как спица – возможно, кость рыбы, – и с невероятной, отточенной годами скоростью сшивала два куска кожи. В качестве нити она использовала тонкие жилы.

Наблюдать за таким было одно удовольствие. Её движения были монотонны, точны, почти машинны. Она даже не подняла головы, но я почувствовал на себе её взгляд – тяжёлый, оценивающий, скользнувший от моих ног к лицу и обратно к работе. Без одобрения или приветствия. Просто констатация факта: вот он, странный, вышел.

«Ха‑ха, – не сдержался я от внутреннего смешка. – Наверное, она сейчас подумала примерно то же, что я думал, глядя из окна на цветастых и странных подростков моего времени. Хоть это неизменно».

Слева, у самого большого очага, копошились дети. Человек пять‑шесть, и, что примечательно, примерно одного возраста. Это могло свидетельствовать о том, что год выдался удачный, было много пищи и мало бед. Но детей других возрастов было немного.

Один мальчик, постарше, помешивал содержимое пузыря из желудка какого‑то животного обугленной палкой. Двое других возились с раскалёнными камнями, закидывая те специальными палками, чтобы варево нагревалось. Их визг, смех и разговоры были единственными громкими звуками здесь. Они первыми заметили меня по‑настоящему. Замолчали, уставились. Один, тот, что помешивал, даже прикрыл пузырь тощим телом, как бычок, защищающий свою воду. В его взгляде читалась недетская опаска.

«Точно, это же он пальнул в меня камнем тогда, – вспомнил я. – Хулиган такой. А теперь всё, в меня нельзя кидать камни».

Я улыбнулся им, но гадёныш только сильнее напыжился. Думаю, на первый раз сойдёт за контакт с молодёжью.

– Точно, я же и сам пацан, – тихо прошептал я.

Я медленно двинулся вдоль края площадки, стараясь не делать резких движений. Подозрительность витала в воздухе почти осязаемо. Это был не страх, нет. Это была настороженность стаи к новому зверю, чьи повадки ещё не ясны, чьё место ещё не определено. Я был «тем, кто пришёл с равнины», «тем, кто растит волка», «тем, кого принял Белый Волк» и «тем, кто уже погубил четырёх охотников». Слишком много меток. Слишком много странного.

«Понимаю. Ну я же не виноват, – думал я. – Ничего, вы ещё привыкнете», – надеялся я.

У дальней стены, в тени скального выступа, работал тот самый Хага, про которого говорил Белк. Я его почему‑то узнал сразу. Мужчина лет сорока пяти, плечистый, с руками, покрытыми старыми шрамами и блестящими от жира. Перед ним на растянутом каркасе из прутьев висела свежая, ещё розоватая шкура какого‑то копытного. Он методично, с глухим шуршащим звуком скоблил её каменным скребком с рукоятью, обмотанной кожей. Лишнее – жир, плёнки – падало в подставленную плоскую корзину из лозы. Его движения были полны как грубой силы, так и… необычной грации. Каждый взмах – выверен, экономичен, рассчитан на долгий день работы.

Он услышал мои шаги, повернул голову. Его лицо оставалось непроницаемым. Взгляд, как у того же Зифа: сконцентрирован на деле, а мир вокруг для него лишь фон. Но он кивнул. Едва заметно. Я тоже поспешил ответить тем же.

И он сразу же вернулся к шкуре. Его, похоже, не интересовали мои странности. Его занимало то, чтобы шкура была чистой и мягкой.

«Вот поэтому я и люблю людей дела. Им вообще всё равно на окружающих. Главное, чтобы работа была выполнена хорошо. Правда, как правило, у них на редкость скверный характер. Но это замечают только те, кто своими талантами их раздражает», – подмечал я, стараясь сразу фиксировать всех и каждого.

Чем больше информации я соберу, тем быстрее найду к ним подход. Неподалёку от Хаги, в выложенной камнями яме, тлели какие‑то кости и рога. Дымок от них был густой и белый. Зола для выделки? Или что‑то для дубления? Я мысленно поставил галочку – подумать на досуге. Всё в голове не удержишь. Оно где‑то есть, но когда надо, назло не выбирается наружу.

Вообще, мой путь вёл к жилищу, выданному под карантин. Уж где нужный шалаш, я знал. И хотел проведать ребёнка. Да и Уне надо дать отдохнуть, а никого, кроме неё, не подпустишь.

Но по пути я наткнулся на ещё одного «специалиста». Женщина, молодая, но с усталыми, потухшими глазами, сидела на разостланной шкуре и дробила в каменной ступе зёрна. Рядом лежала груда дикорастущих злаков – нечто вроде примитивного ячменя. Камень в её руках монотонно стучал по камню ступы.

Тук. Тук. Тук.

Она подняла глаза. В них не было ни подозрения, ни интереса. Только глубокая, копившаяся годами усталость. Она смотрела сквозь меня на что‑то своё, далёкое. Но её рука не останавливалась.

Тук. Тук. Тук.

«Вот он, почти неолитический переход, – съехидничал я. – Прямо у истоков. С ручным помолом и нулевой урожайностью».

И тут я увидел ещё одного важного местного деятеля. Руководителя склада, интенданта и все прочие подходящие термины.

«Старый Дака. Тот самый, что „за каждой косточкой следит“?» – сразу подумал я.

Он сидел у входа в некое подобие кладовой – углубление в скале, завешенное тяжёлой медвежьей шкурой. Перед ним были разложены куски сушёного мяса, связки кореньев, травы. Он не делал ничего. Он просто сидел и смотрел. И взгляд у него был острым, не стариковски‑мутным, а почти ястребиным, цепким. Он смотрел на меня, на мои пустые руки, оценивая, нет ли на мне того, что должно быть на складе. И взгляд этот не то чтобы был персональным, только для меня, нет – его удостаивались вообще все. Только оторвался от меня, тут же перекинулся на другого.

«Представляю, как он мозг клюёт во время инвентаризации. Ну, без хорошего кладовщика было бы куда хуже. В общине всё, может, и общее, только это не значит, что не должно быть контроля. А то так и капитализм можно открыть», – весело думал я.

Может, весёлость эта была следствием освобождения из изоляции, а может – истерикой. Пока не понял. Я даже попытался кивнуть, как Хаге. Дака ожидаемо не ответил. Только слегка выпятил нижнюю губу, словно пробуя на вкус мою сущность, и нахмурился. Ясно. С этим человеком придётся или договориться, или вести бесконечную партизанскую войну за ресурсы. А ресурсы племени… понадобятся, мягко говоря.

Проходя мимо, я уловил обрывки тихого разговора из‑за соседнего навеса. Женские голоса. Низкие, ворчливые.

«…волчонка… духи…»

«…Ита говорит… не так всё…»

«…Ранд… нога… испорчена…»

Слова тонули в шуме очага и стуке камня. Но смысл был ясен. Слухи ползли. Почва под ногами, которую я с таким трудом обрёл в нише у Зифа, здесь, на общем плацу, снова стала зыбкой. Я был подобен Ветру – маленькому, беззащитному, нуждающемуся в тепле и молоке. Только моё молоко – это доверие, принятие. А его добыть оказалось в разы сложнее.

«Ну уж не думал ты, что одних ночных выкрутасов на грани жизни и смерти хватит?» – кажется, я сегодня был даже слишком весёлым.