Новый каменный век. Дилогия (СИ) - Белин Лев

Я сделал глубокий вдох, вобрав в себя весь этот коктейль запахов, звуков и тяжёлых взглядов.

«Ну что ж, Ив, – сказал я сам себе. – Добро пожаловать домой. Теперь нужно его обустроить. Хотя бы до перехода. Хотя бы как‑то».

И тогда я увидел её. Иту. Она стояла у входа в довольно широкий шалаш. Именно там, скорее всего, лежал Ранд. В руках она сжимала пучок засохших трав. Но я быстро забыл о том, что она держит в руках, когда встретился с ней глазами. Она сверлила меня взглядом, полным немого, раскалённого гнева. В нём читалось всё: и ненависть к нарушителю сакральных границ, и страх перед тем, что она не смогла контролировать, и злорадное предвкушение провала, который можно будет списать на меня, и весь гнев и боль матери.

Я замедлил шаг. Кивнуть, как Хаге, было нельзя. Проигнорировать – значит показать слабость или агрессию. Я лишь слегка наклонил голову. Затем, не опуская глаз, я прошёл мимо, спиной ощущая, как её взгляд прожигает мне кожу.

Ранд лежал там, за её спиной. И мне придётся как‑то её обойти, подвинуть. Ранду нужно другое лечение. Я был почти уверен, что если не вмешаюсь, всё кончится плохо.

«Надо как‑то через Уну, – пронеслось в голове. – Только через Уну. А может… напрямую к Горму? Но нет, вождь, скорее всего, будет соблюдать баланс. Он принял меня, но не станет открыто идти против своей травницы с таким‑то характером. Ещё и крайним окажусь я».

Я свернул к меньшему, но более аккуратному навесу. Это было то самое жилище, где лежал ребёнок, проклятый Змеем или дизентерией. Из‑за приспущенной шкуры‑двери доносилось тихое, безутешное хныканье.

– Уна? – позвал я тихо, отодвигая полог.

Внутри было сумрачно и душно. Уна сидела на корточках у лежанки из мха и шкур, на которой лежал ребёнок. Она обернулась на мой голос, и я едва сдержал вздох. Она выглядела ещё хуже, чем вчера. Взгляд был мутным, отрешённым.

Надо это исправлять! Она мне ещё живая нужна!

– Ив… уходи, – её голос был хриплым и тихим от недосыпа. – Проклятье Змея, оно может перекинуться на тебя. Ты же и так ранен.

– Оно не перекинется, – перебил я её мягко, но твёрдо, входя внутрь.

Она хотела возразить, но промолчала и отодвинулась, давая мне место.

Ребёнок лежал, слабо постанывая. Личико было бледным, но уже далеко не пугающим. Я осторожно прикоснулся тыльной стороной ладони ко лбу. Жар спал, осталась лишь лёгкая испарина. Самое главное – не было той ужасающей слабости, полного угасания. Мальчик хныкал, двигался. Жив.

– Видишь? – сказал я, поворачиваясь к Уне. – Змей отступает. Дитя борется. И скоро, очень скоро мы сможем дать ему крепкий бульон из костей. Чтобы силы вернулись. Змей почти проиграл, Уна.

Она смотрела на меня, а потом на ребёнка. И тогда по её измождённому лицу медленно, как первый луч после долгой ночи, поползла улыбка. Слабая, дрожащая, но самая искренняя улыбка, которую я видел в этом мире.

– Правда? – прошептала она.

– Правда, – кивнул я. – А теперь слушай меня внимательно. Тебе нужно отдохнуть.

Её улыбка тут же погасла, сменившись тревогой.

– Нет, я… я должна быть здесь. Я должна…

– Ты должна быть жива и сильна, чтобы помочь и другим детям, когда их настигнет Змей. – Мои слова прозвучали не как просьба. В голосе, к собственному удивлению, зазвучали нотки, знакомые мне по редким воспоминаниям об отце, когда он был непреклонен. – Ты плохо выглядишь, Уна. Ты вся измотана. Если ты упадёшь, кто поможет ему? Ита?

– Но…

– Никаких «но», – я встал, занимая более уверенную позу. – Ты сейчас же идёшь спать. Хотя бы до луны. Я здесь посижу. Позабочусь.

– А если…

– Так! Уна! Всё! Никаких «если». Ты пойдёшь спать.

– Хорошо, – сдалась она, поднимаясь.

Ноги её подкосились, и я едва успел поддержать её под локоть. Она была лёгкой, как пушинка.

– Вот… вода жизни, там, в той чаше, – она указала на мех у стены. – Чистая вода – там. Зола… как ты говорил… тут.

– Уна, – перебил я её, направляя к выходу. – Я разберусь. Иди. Спи.

Она на секунду задержалась в проёме, бросив последний, полный беспокойства взгляд на ребёнка, затем на меня. Потом кивнула и, пошатываясь, направилась прочь, будто её ноги сами несли её к долгожданному забытью.

Я остался один в тишине, нарушаемой лишь ровным дыханием ребёнка. Подошёл, поправил шкуру.

«Если бы я не решился тогда ночью… если бы испугался Иты, последствий… это маленькое, беззащитное существо уже было бы холодным и неподвижным».

Не было бы этого слабого дыхания, этой бьющейся жизни. Значит, как ни крути, путь, который я выбрал, – правильный. Даже если он ведёт не самой простой дорогой.

* * *

Сегодня очень постараюсь выложить ещё главы. Спасибо вам за терпение и интерес к истории.

Глава 2

Солнце, огромное и багровое, цеплялось за зубчатый гребень далёких пиков, скованных ледяным щитом, окрашивая дым очагов в кровавые оттенки.

Прошло часа четыре. Четыре часа тишины, нарушаемой лишь ровным дыханием ребёнка. Иногда я навещал волчонка, проверяя, всё ли у него хорошо. Даже покормил разок. И решил на всякий случай принести разогретых на углях камней: обложил ими его лежанку, чтобы точно не замёрз. А когда ребёнок просыпался, я осторожно поил его тёплым лёгким отваром ивы с золой и мёдом.

Его состояние оставалось стабильным, не ухудшалось. Думаю, уже можно было считать это победой. И весьма значительной: дизентерия – страшная напасть, которая не оставит попыток убивать вплоть до моего времени.

«Нужно обязательно заняться гигиеной. Пока всё будет оставаться так, как сейчас, Змей будет возвращаться, – понимал я. – Банальное мытьё рук кипячёной водой уже невероятно сократит смертность от инфекций. А если внедрить мыло…»

Тут я сталкивался с несколькими проблемами. Во‑первых – привычки. Людям трудно менять укоренившийся образ жизни. Им довольно легко оправдать даже очевидно глупые и нелогичные поступки данью предкам и аргументом «так всегда делали». Во‑вторых, я уже жалел, что уделял химии меньше времени, чем следовало. Благо спасало то, что я уделял много внимания реконструкциям тех или иных методов получения различных полезных вещей людьми древности.

«Ну, с мылом‑то проблем серьёзных не должно быть. Всё же зольный щёлок получить несложно, а там уже сделать омыление при помощи животного жира, – рассуждал я. – К тому же щёлок можно использовать в дублении шкур. Сейчас основной метод – дубление жиром и мозгом, затем консервация дымом. Видимо, в зависимости от наличия достаточного количества того или иного расходника. А с помощью щёлока можно будет упростить некоторые моменты. К тому же жир слишком важен, чтобы так расточительно его использовать. Можно добавить вымачивание в отваре коры дуба или ивы – танины как раз работают в этом направлении».

Удивительно, но тут, в тишине, когда угроз для жизни стало меньше, думалось куда лучше. Да и всё это так или иначе накладывалось на мою свежую идею с получением дёгтя. Помимо него, у меня будет ещё и древесный уксус, что останется после пиролиза берёзовой капы или бересты. Его также можно будет использовать для консервации и дезинфекции. И если раскручивать мысль, то уголь, что останется после безвоздушной перегонки капы, можно будет по праву считать элитным топливом. Лёгкие смолы уйдут в дёготь, а вот тяжёлые останутся, да и сама капа очень плотная, богатая углеродом. Если добавить к этому то, что летучие вещества уйдут, то такой уголь ещё и дымить будет куда меньше, а гореть – дольше и жарче.

– Для зимы это будет настоящее сокровище, – прошептал я. – Только… сначала нужно придумать, как это всё провернуть максимально эффективно.

А вот это уже было потруднее. Продумать всё нужно было как следует. Само устройство смолокурни было понятным, не зря же дёготь гнали вплоть до начала ХХ века. Но нужно было не только поддерживать стабильную температуру, но и обеспечить герметизацию. И пока я всё ещё раздумывал, как это всё будет выглядеть, оставалось очевидным одно…