Чужие степи - часть одиннадцатая (СИ) - Ветров Клим

Вот тогда и накатило. Был богом, держал мир в кулаке, а теперь какой-то кусок бечёвки сильнее меня. Я запрокинул голову, стукнулся затылком о переборку. Хотелось закричать, но сил хватило только на хриплый выдох.

Володенька чуть подвинулся.

Рядом зашуршало. Я открыл глаза — дед. Он присел на корточки, глянул на меня, пожевал губами.

— Очухался, стало быть! — прокричал он мне прямо в ухо, перекрывая шум двигателя.

— Вроде… — прохрипел я и закашлялся.

Дед оглядел меня с головы до ног. Взгляд задержался на связанных руках.

— Развязывать не буду! — проорал он так же громко. — Сам понимаешь!

Я кивнул, хотя не понимал. Я вообще сейчас мало что понимал.

Память возвращалась обрывками, короткими и непонятными.

Я сижу на месте второго пилота, отдаю приказ на возвращение. Ротмистр летит в переборку. Вспыхивают «Апачи». Это делал я — и одновременно не я, а кто-то другой, кто сидел внутри моей головы. Сейчас он ушёл, но оставил тяжелое похмелье и пустоту. Так, наверное, чувствуют себя умалишённые, когда их запаковали в смирительную рубашку и везут в дурдом. Не помнят в деталях, что натворили, смотрят на санитаров и не понимают, за что с ними так. Только у меня вместо санитаров — Володенька и дед в пестрой рубахе.

— Курить есть? — спросил я.

Дед развёл руками.

— Нету.

— У меня в кармане глянь, в правом.

Дед пошарил, вытащил смятый бумажный свёрток. Развернул — из него высыпалось несколько окурков разной длины и степени докуренности. Он ухмыльнулся, выбрал два подлиннее, чиркнул зажигалкой, прикурил, вставил окурок мне в губы. Потом прикурил ещё один, затянулся сам.

Я закашлялся, едва удержав бычок на краешке губ. Дед только усмехнулся, окутываясь дымом.

И вдруг мне стало хорошо. Спокойно стало. И еще радостно.

Не от дыма, никотин не при чем. От того, что я жив. От того, что я не бог. От того, что я это понимаю — а значит, не сошёл с ума. Да, крыша съехала — но вернулась обратно.

Вертолёт качнуло на воздушной яме. Я втянул дым, задержал в лёгких, выдохнул. Ухмыльнулся тому, как выгляжу: недавний бог с бычком в зубах.

Наверное с медицинской точки зрения всё объяснялось просто. Мания величия как побочный эффект перегрузки. Резкое падение серотонина после отключения. Я не силен в этом, но знал что врач сказал бы: «Пациент перенёс психоз с бредом всемогущества, сейчас наблюдается остаточная депрессия». Хотя мне плевать на диагнозы. Я курил драный окурок, слушал гул двигателей и радовался, что я — это снова я.

С каждой затяжкой в голове прояснялось, и вдруг среди этой ясности, как заноза под ногтем, зашевелилось что-то ещё. Словно я вспомнил что-то давно потерянное, хорошо знакомое, но почему-то забытое слово.

Вдохнув дым, я замер, пытаясь сосредоточиться, шестым чувством понимая что это «что-то» сейчас важнее всего. Важнее ковчега, важнее порталов, важнее связанных рук и моего недавнего безумия. Оно касалось не меня одного — всех. Я чувствовал это так же ясно, как гул двигателей, но смысл ускользал, не давался.

От попыток вспомнить, меня отвлекло поведение вертолета. Он качнулся и пошёл на снижение. Двигатели изменили тон, лопасти застучали чаще. Мы садились.

Через пару минут толчок — и машина замерла.

Когда мы взлетали, задняя рампа, которую выломал Володенька, кое-как закрылась. Оставалась щель в которую я мог разглядеть очертания зданий с пустыми окнами, и кусок серой полосы заснеженной дороги.

Думал не дождусь этого, но меня развязали. Дед долго мял верёвку, потом разрезал складным ножом. Я растёр запястья, ощущая боль от возвращающейся чувствительности. Спутники мои смотрели на меня явно с опаской. Ротмистр сидел как-то наискось, видимо я его сильно приложил.

Олег привстал, держась за рёбра. Судя по всему, ему было уже лучше, но ещё недостаточно хорошо, чтобы без проблем передвигаться. Снайпер так и лежал в углу на спальнике.

Я поднялся и, стараясь не встречаться глазами с мужиками, выглянул на улицу.

Оказалось, что дядя Саша заметил с воздуха пару брошенных грузовиков и два военных джипа. Они стояли на разбитой дороге, наполовину занесённые снегом. В надежде на трофеи, в первую очередь на еду, он решил сесть.

Не участвуя в обыске, я смотрел со стороны.

Борисов залез в кузов первого грузовика, Денис открыл дверь кабины, заглянул под сиденье, вытащил пустую кобуру. Дед потянул на себя багажник джипа — тот с хрустом открылся, высыпав на снег какие-то камешки и тряпки. Ротмистр, прихрамывая, обходил колонну по кругу, вглядываясь в заносы.

Дядя Саша зачем-то залез в кабину второго джипа, покрутил ключ в замке зажигания. Стартер слабо зажужжал, движок чихнул и заглох. Он попробовал ещё раз с тем же результатом. Потом выругался и вылез обратно.

Но сели мы, как оказалось, не зря.

В кузове грузовика нашли несколько пайков. В кабине джипа — две начатые пачки сигарет. Во втором грузовике три шерстяных одеяла.

Пока они шмонали, я стоял как замороженный, наблюдая за процессом и пытаясь вспомнить то важное. Оно вертелось где-то на грани, ускользало. Я хмурился, напрягался, сосредотачивался, расслаблялся. Но ничего не вспоминалось.

Подошёл дядя Саша.

— Что дальше? До темноты ещё успеем к порталу. Рискнём прорваться? Или тут заночуем?

Я посмотрел на него, но мысли мои блуждали где-то далеко, да и ощущение «бога» никак не проходило.

— Не знаю.

Он поморщился.

— Ты командир. Тебе решать.

Я промолчал. Решать хотелось меньше всего.

Дядя Саша вздохнул, почесал затылок.

— Тогда ночуем. Утром, на свежую голову, поглядим.

Я пожал плечами.

Дядя Саша объявил о своем решении остальным. Все отреагировали по-разному, но никто не возражал. Олег просто хмыкнул, прижимая руку к рёбрам. Борисов и Денис переглянулись, дед махнул рукой: «Оно и к лучшему». Ротмистр и молодой и вовсе промолчали. По их лицам было видно — они «убиты» происходящим. Всё, что творилось последние дни, лежало за гранью, к которой никто не хотел приближаться. Но пришлось. И теперь они просто экономили силы для того, что будет дальше.

Развели костёр в остове разрушенного здания у дороги. Кирпичные стены неплохо защищали от ветра. Я сидел на обломке бетона и смотрел на пламя.

Никто не разговаривал. Все были погружены в свои мысли. Олег разглядывал свои ботинки. Борисов чистил автомат, хотя тот был безупречен. Денис ковырял снег палочкой. Ротмистр и молодой сидели рядом, плечом к плечу, и молча смотрели в огонь. Дед грел руки над пламенем.

Дождавшись когда прогорит до углей, достали консервы из трёх пайков, вскрыли и поставили подогреваться. Вскоре зашкворчало, запахло мясом. Банки пошли по кругу, в них макали галеты, обжигаясь и матерясь.

Дядя Саша ел медленно, задумчиво. Олег неторопливо ковырялся. Ротмистр и молодой делили одну банку на двоих, дед смаковал, причмокивая, Борисов и Денис молча жевали.

Я тоже получил свою долю. Есть не хотелось, но я заставил себя проглотить несколько ложек.

Володенька лежал снаружи, у входа. Свернувшись клубком, он напоминал кота. Вроде спал — глаза были закрыты, бока мерно вздымались. Но я ощущал знакомое покалывание в затылке. Знал — что стою на «прослушке». Стоит мне снова сорваться, и за Володенькой не заржавеет. Тем более он уже доказал, что колебаться не станет.

Закусив, достали сигареты. Дед первой открыл пачку «Magna», раздал.

Я закурил, и в голове опять зашевелилось то важное. Замер, прислушиваясь к себе. Ещё немного. Совсем чуть-чуть. Но нет. Не давалось.

— Эй, — позвал дед. — Ты чего?

— Думаю.

— О чём?

Я покачал головой.

— Не помню. Что-то важное. Не могу вспомнить.

Он хмыкнул, затянулся, выпустил дым.

— Вспомнится. Раз важное — никуда не денется.

Я не ответил. Смотрел в огонь и пытался ухватить ускользающую мысль за хвост. Она была где-то рядом, но не давалась.

Просидев у костра всю ночь, я не спал. Не то чтобы не хотел, не мог. Смотрел в угли и думал. В голове крутились обрывки — лица, слова, картины прошлого. Но ни одна не задерживалась. Я словно впал в транс, из которого не хотелось выходить.