Хозяин теней 8 (СИ) - Демина Карина

— Знаете, Савелий, — голос Карпа Евстратовича был задумчив. — Вот даже стесняюсь проявлять любопытство. Мне казалось, что моя жизнь насыщена и полна интересных встреч.

— Поверьте, именно эту встречу вы не сочли бы интересной. Когда… в общем, когда Михаил, — я кивнул на братца, который сидел, обняв себя и глядя на доску. Причём глядел он, не мигая. — Принёс в наш дом эту штуку, там так полыхнуло светом, что пробрало от крыши до подвала.

Татьяна спрятала руки под стол.

— И это было неприятно, но я выдержал. Сумел и крышку закрыть, и своих как-то… мы с Метелькой.

Нечего присваивать общую заслугу.

— Без Метельки я бы не справился. Вот. И свет казался испепеляющим, но когда появился Светозарный, то оказалось, что раньше как раз было вполне даже и ничего. И будь я там реально, меня бы не стало. В общем, повезло, что физически я находился в другом месте. А в доме — ментально… образно… душой? В общем, выберите вариант сами. Так вот, наш дом — это её место и её печать. Поэтому она пришла тоже. И он. И со мной говорили… ну, думаю, это можно счесть разговором.

Вдох.

И выдох. Сердце опять разошлось, ухает в груди.

— Так вот, я видел смерть того… ангела. И другое тоже видел. Какой-то алтарь, людей. Их, как я понял, убивали. Точнее принесли в жертву, чтобы призвать ангела. А когда он пришёл, то его убили. И выдрали пёрышко.

Не уверен, что только его.

— Савелий, — очень мягко произнёс Алексей Михайлович, и взгляд его сделался тяжёл. — Больше никогда ни при каких обстоятельствах не говорите подобного. Ангелы и жертвоприношения несовместимы.

— Не скажу, — я кивнул. — Не дурак. Но… я просто хочу сам понять, как получилось. И чтобы вы поняли. Хотя бы потому, что если сделали раз, то сделают и второй. А артефакт получился мощный. Нас вот всех на раз вынесет. Про дарников обычных не уверен…

— Свет… несколько затрудняет контроль, — ответил Карп Евстратович. — Если речь идёт об использовании дара. В остальном никаких неудобств, напротив даже. Те, кто близок к Романовым, крайне редко пользуются услугами целителей.

И это тоже интересная деталь.

— Значит, если вдруг полыхнёт, то дарникам будет хорошо, но силой они воспользоваться не могут.

Судя по тому, как помрачнели Слышнев и Карп Евстратович, возможные варианты развития событий они представили.

— А у них как минимум есть одно перо, — продолжил я. — То, которое украли из хранилища Синода. Но ладно, если одно? А если перьев много?

Молчание.

И сомнения. Всё ещё сомнения. А значит, тайна не из тех, которые можно на люди вытащить. И я повторяю вопрос:

— Их ведь можно призвать? Тварей подгорных… как правильно?

— Никак. Нет тварей. Есть создания Всевышнего, — Михаил Иванович сложил руки в молитвенном жесте.

— Пускай. Но их можно призвать?

А перед глазами другая картинка встала. Где эти самые твари, которые создания, рвут на части человека.

— Да, — Михаил Иванович поглядел на Слышнева, точно спрашивая разрешения. И тот после короткого раздумья кивнул. — Порой возникает нужда… получить силу. Или укрепить силу. Развить дар. Вы уже знаете, Савелий, что это связано с кровью. Что до вас, молодые люди.

— Клятва, да? — уточнил Орлов с надеждой. Кажется, его пугала не сама необходимость принести клятву, а то, что его могут выставить за дверь.

— Именно. На силе.

— Да, — Орлов кивнул сразу. — Это… разумно.

— Согласен, — Демидов тоже склонил голову.

— Поддерживаю, — Шувалов коснулся головы Зевса. — Но… это логично. Люди церкви не имеют собственной силы, однако способны принять иную. Тело есть сосуд…

— Наполняемый свыше, — подхватил Михаил Иванович. — Именно, молодой человек. Правда, не всякий сосуд для того годится. Да и емкость у них весьма различается. Но да, в целом вы правы. Есть способ. Древний и…

И не тот, о котором принято говорить вслух.

А значит, речь не про Крестный ход или молебен. Они-то — вещь обыкновенная, привычная. А Михаил Иванович мнётся, аки красна девица. И выражение лица несчастнейшее.

— Свет противостоит тьме, но и тянется к ней, — произнёс Алексей Михайлович, который или не испытывал сомнений, или, что вероятнее, умел их скрывать. — А потому, чтобы призвать меч карающий надобен тот, чья душа черна. И создания света можно призвать или светом…

Вот люблю я такие паузы многозначительные. Воображение сразу дорисовывает нужное.

— Или тьмой, — тихо завершил Михаил Иванович. — Её всяко найти проще.

— И как это происходит?

Ну да, здесь не принято задавать подобные вопросы, потому что ответы на них не будут простыми, да и по вере ударить способны.

— Я не из пустого любопытства спрашиваю, — я выдержал взгляды. — Но вряд ли ангел просто является за грешником. Тогда бы являлись повсеместно.

Потому что тех, чья душа черна, хватает.

И в газетах бы написали. Мол, третьего дня спустился ангел с небес и покарал мздоимца или там распутника. Прилюдно. И Синод не стал бы тайны делать. Напротив. Это ж какая мотивация вырисовывается: будешь грешить — ангел явится.

А они молчат.

— Романов стал главой Синода не только потому, что получил благословение, — Алексей Михайлович говорил тихо-тихо, едва ли не шёпотом. — Он был поставлен братом своим блюсти договор. И частью оного договора стали люди. Грешники, чья душа черна, а руки покрыты кровью ближних. И не той кровью, которую проливают на поле боя. Детоубийцы. Отравители. Истязатели. Те, кто совершал поступки, узнав о которых, любой нормальный человек испытает ужас и отвращение. С тех пор, когда пред судом предстаёт кто-то, кто, скажем так, выделяется среди прочих воров и разбойников, суд выносит приговор. И чаще всего этот приговор довольно однозначен.

— Смертный? — уточнил я, хотя и без того понятно.

Здесь нет моратория. Да и сама идея такового покажется донельзя странной.

— Да. Но вот дальше в действие вступает особый протокол. Смертников отправляют в тюрьму, где приговор должен приводиться в исполнение. Палачи есть далеко не в каждой. Это непростая работа. Всего таких тюрем пять. И близ каждой расположен монастырь особого свойства. Само собой, монахи часто посещают тюрьму, особенно уделяя внимание тем, чей срок жизни подходит к завершению. Они и беседуют с людьми.

— Выбирают?

— Присматриваются. Справедливости ради, где-то десятая часть приговоров отменяется ходатайством отца-настоятеля. У него есть право и задержать исполнение, отложить его словом своим на неопределённый срок, и вовсе отменить казнь, скажем, отправив дело на новое рассмотрение или подав ходатайство государю. Судебные ошибки и наговоры пусть и не так часты, как о том пишут ныне, но всё же случаются. Или, если человек изъявляет желание, его могут забрать из тюрьмы в монастырь. Нет, нет, господа, — Алексей Михайлович поднял руки, не позволив Орлову задать вопрос. — Это будет путь в один конец. И принявший руку Господа не сможет уйти из-под неё. Даже если изначально у него имелись иные соображения. Поверьте, в дело вступают такие силы, обмануть которые не выйдет. Но это не так уж важно.

Интересно, а тот разбойник, о котором мне Михаил Иванович поведал, уж не из таких ли?

Кровавый. Свирепый.

Самое подходящее описание для грешника. И потому заинтересовался им не простой монах. Пообщался и… что-то сделал? Или там изначально всё было не так однозначно? Ладно, это история древняя. А нам нынешняя нужна.

— А дальше? Если находят… ну, грешного грешника? — Орлов всё-таки не утерпел.

— Находят. Чаще всего находят. К сожалению, в грешниках недостатка нет. Человека, которого признают подходящим, переводят. Передают под опеку монастыря. Далее… лично я не присутствовал.

— Я тоже, — Михаил Иванович повёл плечами, будто ему вдруг стало тесно в его облачении. — Это особый путь. Он не то что не для каждого. Скорее уж тех, кто готов ступить на него, мало. Едва ли не меньше, чем тех, кто готов стать святым. Они принимают обет молчания. А лица прячут сперва в тени капюшонов, потом и вовсе под масками. Среди… младших ходят слухи, это потому как лица утрачивают сходство с человеческими. И чем дальше, тем больше. Возможно, в этом своя правда. Но… эти братья держатся настолько наособицу, что и Патриарх над ними не властен.