Леонид. Время решений (СИ) - Коллингвуд Виктор

Завод Нортропа находился в соседнем городе Эль-Сегундо, в десяти милях к югу. Дорога шла вдоль океана, мимо редких нефтяных вышек и бесконечных полей, засаженных фасолью.

Мы ехали через «Большой Лос-Анджелес», который, как оказалось, и городом-то назвать было сложно. Это было какое-то бесконечное, расползающееся пятно застроек. Голливуд незаметно переходил в Беверли-Хиллс, тот сливался с Санта-Моникой, а та перетекала в какие-то безымянные промышленные пригороды. Границ не существовало.

— Лос-Анджелес в переводе — «Город Ангелов», — заметил Дуглас, кивая на проплывающие мимо кварталы. — Только ангелы тут, джентльмены, изрядно вымазались в мазуте.

И действительно: нефть здесь, как и в Оклахоме, добывалась прямо в жилых кварталах. Целые улицы были застроены не домами, а металлическими ажурными вышками. Они торчали на школьных дворах, жались к церквям, лезли на тротуары. Сосут, качают, зарабатывают деньги, не обращая внимания на людей.

Вскоре курортный лоск Санта-Моники сошел на нет. Мы въехали в «Калифорнийское Чикаго» — район кирпичной застройки, грязных улиц и железных пожарных лестниц, ржавой паутиной опутавших фасады. Здесь царила настоящая, открытая нищета.

Перед одним из зданий мы видим длинную, серую очередь, змеившуюся по тротуару. Над входом висело полотнище: «Армия спасения. Рождественский обед для безработных». Сейчас был май, но вывеску, видимо, решили не снимать — нужда в ней не отпала.

Дуглас брезгливо отвернулся, прибавив газу, а я всмотрелся в их лица. Очередь была страшной выставкой американской трагедии. Бродяги с давно не бритыми щеками стояли вперемешку с бывшими клерками, которые еще цеплялись за общество своими потертыми галстуками, боясь окончательно выпасть из привычного мира.

Но страшнее всего были молодые. Парни лет двадцати пяти, полные силы. Они выросли уже в кризисе. Они никогда не работали, ничего не умеют, и им негде этому учиться. Лишние люди. А рядом — старики, отцы семейств, чьи мозолистые руки обогатили не одного хозяина, а теперь они выброшены на свалку, как сломанные станки. Глядя на эту очередь за бесплатной похлебкой, я размышлял: вот он, пороховой погреб. Если Рузвельт не даст им работу, они либо устроят революцию, либо… либо пойдут воевать, просто чтобы хоть что-то сделать.

Но Рузвельт-то с этим кризисом справится. А вот в Германии…

Город кончился так же внезапно, как и начался. Потянулись бесконечные, уходящие к горизонту апельсиновые рощи.

— Какие правильные посадки! — восхитился Яковлев, привстав с сиденья, отчего его шляпа едва не улетела за борт.

Действительно, было на что посмотреть: десятки тысяч деревьев стояли, как солдаты на параде — строго по линейке. Почва под ними была идеальна, до соринки расчищена. Но больше всего поразило другое: под каждым деревом стояла пузатая черная керосиновая печь.

— Десять тысяч деревьев — десять тысяч печек, — подсчитал Артем Микоян. — Зимой их греют?

— Заморозки бывают и весной, — бросил через плечо Дуглас. — Урожай стоит денег, его надо беречь.

Эта картина — бесконечные ряды печек под открытым небом — производила впечатление даже более сильное, чем сам этот сад. Безупречная, грандиозная, и очень американская организация. Если надо нагреть улицу ради прибыли — они нагреют улицу.

Какое-то время мы ехали в тени апельсиновых деревьев, а потом все перемешалось. Апельсиновые рощи сменились нефтяными полями. Лес вышек стал густым, напоминая джунгли. Они усыпали весь берег, а некоторые мачты стояли прямо в воде, как у нас под Баку.

В открытую машину одновременно ворвались два запаха, составив немыслимый арома-коктейль: сладкий, дурманящий аромат цветущих цитрусов и тяжелый, жирный дух сырой нефти.

Дуглас повернулся к нам с переднего сиденья. Лицо его было задумчиво и серьезно.

— Вся эта роскошь, которую вы здесь видите — пальмы, сосны, лимонные деревья, каждая травинка, — все это посажено рукой человека. Калифорния изначально отнюдь не была раем. Первых поселенцев встретила пустыня, сухая и безжалостная.

Он выразительно обвел рукой горизонт.

— Люди сделали в Калифорнии три вещи: воду, дороги и электричество. Мы принесли сюда воду акведуками за сотни миль, мы построили шоссе, мы построили плотины подобно той, которую вы видели на реке Колорадо. Лишите Калифорнию искусственного орошения на одну неделю — и эту беду нельзя будет поправить годами. Она снова превратится в пыльную пустыню. Калифорнию называют «Золотым штатом», но правильнее было бы назвать ее штатом человеческого труда. В этом раю надо беспрерывно трудиться, иначе он мгновенно превратится в ад. Помните об этом, джентльмены! Вода, дороги и электричество — вот единственные боги, создавшие эту землю.

Слушая его, я не мог не согласиться. Капиталист Дуглас сейчас озвучил ту самую минимальную формулу, которую вывел Ленин: «Коммунизм — это есть Советская власть плюс электрификация всей страны». Только здесь, на краю света, вместо советской власти были вода и бетон. Но суть оставалась той же самой: цивилизация — это тонкая пленка на теле дикой природы, и держится она только на инженерном расчете и труде миллионов людей.

Наконец и нефтяные вышки скрылись за горизонтом. Нашим вниманием завладел Тихий океан — широкий, гордый и спокойный. Был отлив, и мокрое, зеркальное дно отражало солнце. Океан накатывал на берег пенистую лазоревую волну, равнодушную и к апельсинам, и к нефти, и к нашей людской суете. Александр Яковлев и Артем Микоян, устроившиеся на заднем сиденье, подставили лица ветру и щурились от удовольствия. Казалось, что мы едем на пикник, а не проверяем смертоносное оружие.

— Почти приехали, — объявил Дуглас, поворачивая от побережья. — Вон те ангары. Эль-Сегундо — королевство Джека Нортропа. Джек — фанатик, — продолжал Дуглас, перекрикивая шум океанского ветра. — Он считает, что фюзеляж и хвост — это лишний вес. Его мечта — «летающее крыло». Но пока он просто строит самые прочные самолеты в мире.

Глава 4

Оказавшись на территории завода, я понял, что Дуглас не шутил. В отличие от огромных сборочных ангаров Санта-Моники, здесь царила атмосфера, характерная скорее для исследовательской лаборатории.

Джек Нортроп встретил нас у ворот ангара. Он был моложе Дугласа, худощавый, со взлохмаченными волосами и горящими глазами изобретателя, который вечно спешил воплотить очередную идею. Руки у него были в машинном масле — он явно не чуждался сам крутить гайки.

— Добро пожаловать, господа! — он твердо, по-рабочему пожал нам руки. — Дональд сказал, вы ищете что-то «острое»? Пикирующие бомбардировщики последней модели? Ну, определенно, это к нам!

Он повел нас вглубь цеха. И там, среди стапелей, сверкая полированным дюралем, стояла она — «Нортроп Гамма 2C».

Даже на земле эта машина выглядела хищной. Низкоплан с обтекателями шасси («штанами») неубирающегося шасси, зализанной кабиной и длинным, плавным зализом крыла, переходящим в фюзеляж.

— Обрати внимание на крыло, — Нортроп любовным жестом провел по кромке. — Многолонжеронное, сотовой конструкции. Оно невероятно жесткое. Выдерживает перегрузки, от которых у любого биплана отлетели бы крылья.

Яковлев тут же «прилип» к самолету, восхищенно цокая языком. Его некрасивое, нервное лицо переполняли эмоции.

— Сотовый кессон… — бормотал он, щупая обшивку. — Интересно! Производство тяжеловато, но прочность колоссальная.

— А вот то, ради чего вы приехали, — Нортроп дернул рычаг под крылом. Задняя кромка крыла вдруг «раскрылась». Нижняя поверхность отклонилась вниз, а верхняя осталась на месте, образовав своеобразную пасть крокодила. Щитки были перфорированы большими отверстиями.

— Расщепляющиеся закрылки, — с гордостью объяснил конструктор. — При пикировании они создают колоссальное сопротивление, не меняя подъемную силу крыла. Самолет летит к цели, как приклеенный. Никакого разгона скорости выше критической. Пилот может прицеливаться спокойно, как в тире.