Продержусь и здесь.
Но умыться действительно стоило. Я обратилась к горничной, и меня проводили в спальню для гостей.
— Только одежды для вас не найдётся, мадам, — сказала она с сожалением.
— Ничего. Отправьте, пожалуйста, посыльного ко мне домой. Пожалуй, напишу записку для Глафиры.
Когда с этим было покончено, и я привела себя в порядок: оттёрла с рук засохшую кровь, освежила лицо, переплела волосы, то вышла в коридор и услышала женский голос. Сперва даже испугалась, что это прибыла матушка князя, но оказалось — сестра.
Взволнованная баронесса Штейн влетела в столовую, в которую направилась и я. Мы неловко замерли у дверей, она смотрела на меня, я — на неё, воскрешая в памяти всё, что когда-либо слышала о семье князя. В последнее время о сестре он начал упоминать чаще, и голос его звучал мягче.
— Вы, должно быть, Вера Дмитриевна? — баронесса Штейн первой шагнула навстречу мне и протянула руку. — Я Анна Кирилловна. Приятно с вами познакомиться, наконец. Жаль, при таких обстоятельствах...
Её взгляд скользнул по моему нарядному, испачканному кровью платью и вернулся к лицу.
— Мне тоже приятно, Анна Кирилловна, — произнесла я и стиснула её ладонь.
— Как он? — её брови дрогнули, баронесса явно боролась со слезами.
— Ранен в плечо, сейчас спит под эфиром. Потерял много крови, но доктор уверяет, что рана не опасная. Пуля прошла навылет, нигде не застряла…
Полноватое лицо женщины побледнело, она вскинула ладонь к шее, цепляясь за неё. Кажется, ей стало дурно. Хорошо, что сразу с двух сторон к ней подлетели Давыдов и Субботин. Поддержали, усадили в кресло, слуги принесли холодной воды.
Досадуя на себя, я щёлкнула языком. Нужно было как-то иначе подобрать слова.
— Простите... — отдышавшись, кое-как пискнула баронесса, смотря на меня снизу вверх. — Скажите, слухи не врут? В Ивана стреляла графиня Вяземская?
И сразу три любопытных взора устремилась ко мне. Прежде поговорить у нас не было времени, потому я никому не рассказывала, как всё случилось в театре.
— Да, — коротко сказала я и села за стол, сама, не дожидаясь прислуги, потянулась к кофейнику.
Свежезаваренный кофе источал невероятно соблазнительный аромат.
— Но хотела выстрелить она в меня. Застала меня врасплох в женской уборной. Князь пострадал, потому что вмешался.
— Ах! Боже мой, — вскликнула баронесса и поднесла к глазам скомканный платок.
Давыдов смотрел так, словно не мог поверить.
— Никогда бы не подумал... — пробормотал он. — Что с ней теперь будет?
Я пожала плечами и взглянула на Субботина. Присяжный поверенный здесь он. От пристального внимания тот растерялся и привычно начал протирать очки с толстыми линзами.
— Это зависит от Ивана Кирилловича, — сказал он. — И от вас, Вера Дмитриевна.
Я не смогла сдержать дрожи, стоило вспомнить безумное, перекошенное ненавистью лицо Лилианы. То, как она смотрела, как кричала, как плевалась словами... Никогда не смогу забыть.
— Можно заставить её лечь куда-нибудь на лечение? Навсегда. Она опасна и не в своём уме, — пробормотала я сквозь зубы, стараясь говорить тише, чтобы не выдать дрожь в голосе.
— Думаю, что это возможно... — после паузы кивнул Субботин.
— Её нужно судить, — вклинился в беседу Давыдов. — Она не так безумна, как вы думаете.
— Я всё знаю, — нетерпеливо возразила я. — Это будет грандиозный скандал, наши имена изваляют в грязи.
— Слухи уже ползут, — безжалостно напомнил он.
— И что может сделать суд? — продолжила я как ни в чём не бывало. — На каторгу её не отправят... В Сибирь — тоже. Лучше уж закрытая лечебница.
Давыдов с сомнением покачал головой. Я даже не стала его переубеждать. В конце концов, всё это было неважно. Главное, чтоб поправился князь.
К концу вечера особняк Урусова стал напоминать мне гостиницу. Многие его приятели, услышав о произошедшем, заезжали лично. Они не задерживались надолго и смотрели на меня с интересом, которого даже не скрывали. Зато Александра, которой обо всём рассказала Глафира, осталась. Как и Давыдов, и Субботин, и сестра князя. Они не расходились, и весь день мы провели вдвоём.
С некоторой тошнотой я всё ждала визита вдовствующей княгини Урусовой, но она даже записку не прислала, чтобы осведомиться о здоровье сына. Когда я, не выдержав, заговорила об этом с баронессой Штейн, та лишь пожала плечами.
— Ничего нового, Вера Дмитриевна, — с печальным вздохом произнесла она. — Ничего нового.
Глубоким вечером гости всё же разъехались, и в особняке осталась только я и сестра милосердия. Доктор тоже уехал, велев следить за князем и вызвать его посыльным, если понадобится. Мне постелили в гостевой спальне, но я заняла уже ставшее родным кресло возле кровати Урусова, отправив отдыхать сестру милосердия.
Разбужу её, когда совсем устану.
Я закрыла глаза всего на секунду. Только моргнула, как мне показалось. Но когда открыла, то увидела, что Иван смотрел на меня.
Не так, как утром, не в бреду, а по-настоящему. Осознанно. Его взгляд был ещё мутным от боли и лекарств, но вполне ясным, живым.
— Вера… — хрипло выдохнул он. — Ты всё ещё здесь?
Я наклонилась ближе.
— А где же мне быть? — прошептала я.
Уголки его губ чуть дрогнули. Урусов попытался пошевелиться, но я тут же сжала его запястье.
— Не двигайся. Доктор запретил.
Острое облегчение разлилось по телу, и я обмякла в кресле почти без сил. Так бывает, когда долго держишься, истощая внутренние резервы, в ситуации стресса или опасности. А потом в один миг всё меняется, и вот я уже не могла пошевелиться.
— Ты сама спала?
Я удивлённо моргнула, узнав этот требовательный, недовольный тон.
Откуда только силы взялись!
— В театре ты мне больше нравился, — буркнула я и услышала его хриплый смех.
— Я всё помню, — поспешил сообщить Урусов. — Каждое твоё слово. И что любишь, и что пойдёшь за меня.
Я пригляделась к его лицу. Кажется, доктор слишком сильно напичкал его лекарствами. Боли князь не чувствовал, вот и разговорился.
— Я подумаю, — пригрозила полушутя.
Урусов вновь улыбнулся, но вмиг посерьёзнел.
— Ты измотана, тебе нужно поспать. Я хорошо себя чувствую, слово дворянина. Ложись, отдыхай.
Почему-то мысль, чтобы уйти сейчас и оставить его одного, отдавалась болью в груди. Да что со мной такое?..
Словно почувствовав, Иван произнёс.
— Ложись со мной, — спокойно, уверенно, как будто это само собой разумеется. — На кровать. Поверх одеяла. Только с левой стороны, справа мне больно.
Я моргнула и уставилась на него. Он нетерпеливо дёрнул плечом и сразу же пожалел об этом, поморщился от боли и крепко стиснул челюсти.
— Думаешь, что-то скомпрометирует нас сильнее, чем попытка моей бывшей невесты убить любимую женщину? — он замолчал, собираясь с силами. — Вот уж сомневаюсь...
Немного подумав, я кивнула. Обошла кровать и опустилась на край, легла поверх плотного одеяла, чувствуя тепло тела Урусова даже сквозь ткань.
Он повернул голову и выдохнул почти неслышно.
— Вот так. Теперь я спокоен, — и сухими губами поцеловал меня в лоб.
Я и не думала, что такой простой жест способен вызвать во мне столько чувств... Я подвинулась ближе, почти касаясь виском его плеча. Его ровное, тяжёлое дыхание согревало мне шею.
И вдруг меня настигла простая, ясная мысль.
Я дома.
Где бы это «дома» ни было.
Рядом с ним.
Это ощущение подарило мне тёплую уверенность: всё будет хорошо. Он жив. Мы живы. И что бы ни было дальше, я уже не одна.
Я успела подумать об этом и только потом провалилась в сон, такой глубокий и тихий, что не снились даже сны.
ЭПИЛОГ
1900-й год.
Я смотрела на цветущую Варвару Островскую и с трудом успевала делать пометки в записях. Для журнала я брала у неё интервью в преддверии их с мужем поездки на Всемирную выставку в Париже, где они впервые представят свой секретный о-де-ко-лон.
