Настолько секретный, что о нём ничего не было известно даже мне, а ведь за почти десять прошедших лет мы с Варварой сдружились, я приобретала ароматы только в их магазинах и с удовольствием публиковала рекламу в своём журнале. А сама получала эксклюзивные интервью. В такие месяцы продажи буквально взлетали, все же Островские не раз прогремели на всю Москву своими новинками и шокирующими разработками.
— … мы надеемся вновь получить Гран-при, — закончила Варвара и потянулась к стакану с водой, чтобы смочить пересохшее горло.
— Уверена, так и будет, — искренне отозвалась я. — Завидую тебе по-доброму. Сама с удовольствием выбралась бы в Париж.
Варвара выразительно посмотрела на мой живот и улыбнулась.
— Как ты помнишь, предыдущую поездку в Париж нам пришлось отменить по таким же причинам. Ну, ничего, — бодро произнесла она и провела рукой по рыжим волосам. — Уверена, это не последняя выставка, где мы будем блистать. Поедем вместе в следующий раз!
Варвара заразительно рассмеялась, и я улыбнулась ей, накрыла ладонью живот, который уже проступал под одеждой. Впрочем, беременность я переносила легко, заниматься журналом она мне не мешала. Правда, у моего мужа был совершенно противоположный взгляд на эту ситуацию, и именно он настоял, чтобы мы воздержались от поездки в Париж на выставку, пусть даже это был уникальный шанс для моего журнала.
Я представляла, сколько материала могла бы привезти и подготовить, сколько фотографий, интервью, заметок...
Но ребёнок был важнее всего, и Иван был прав. Как была права Варвара: выставка не последняя, а через несколько лет можем отправиться вчетвером, оставив подросших детей в Москве.
— Вера Дмитриевна, — в кабинет, в котором мы беседовали, постучала Александра. — Его светлость просил передать, что ожидает вас.
За прошедшее время мы с Александрой — теперь уже Субботиной — сработались так хорошо, что я со спокойной душой передавала ей многие дела по журналу и типографии. Она выросла в мою незаменимую правую руку.
— Его светлость бдит, — улыбнулась Варвара и вздохнула. — Мужчины... Впрочем, мне тоже пора. Ещё нужно заглянуть в лавку, потом прикупить подарки детям...
Мы распрощались, я проводила Варвару до выхода из редакции, ещё раз пожелав удачи на выставке, и встретилась с нетерпеливым взглядом мужа.
— Ты обещала быть дома к трём, Вера, — сказал он и выразительно посмотрел на часы, которые показывали пять.
— Ты становишься совершенно несносным, когда у тебя мало работы. Может, возьмёшь ещё нескольких клиентов? — я невинно улыбнулась.
— Ну, уж нет, — проворчал Иван и привлёк меня к груди, ладонью привычно накрыл живот. — Я намеренно освободил себе время. В этот раз хочу чаще бывать с тобой.
— Следить и надоедать, ты имел в виду? — с притворным недовольством пробормотала я, млея в его крепких объятиях.
Так вышло, что рождение нашего сына далось мне непросто. Иван тогда утонул в делах: судебно-бюрократическая машина раскачивалась долго, а работала неторопливо, потому-то процессы над Лилианой и Борисом шли с задержкой, но, как назло, начались и продолжались одновременно. Он занимался ими сам, оградив меня от всего. Пока я, прибегнув к журналистским навыкам, приобретённым в другом времени, пыталась восстановить нашу репутацию, которая пошатнулась гораздо сильнее, чем я думала. Здесь расстаралась матушка Ивана, эта ядовитая змея, которую я видела лишь два раза в жизни и надеялась, что больше никогда не увижу.
Она заняла сторону Лилианы, уму непостижимо! Чуть ли не поручительства в её поддержку собирала, лила на меня грязь со всех сторон...
Конечно, Иван всячески поддерживал меня и оберегал, но всего он скрыть не мог. До меня долетали слухи, я слышала за спиной все те же шепотки: купчиха, ни кожи, ни рожи, кокотка ( содержанка, дама низких моральных устоев, ставящая деньги выше всего ).
На этом фоне первый номер журнала оказался грандиозным провалом. Как и второй, и третий...
Даже сейчас я напряглась, вспоминая весь этот кошмар, и муж мгновенно развернул меня лицом к себе.
— Что такое? Что-то болит? — в его охрипшем голосе прозвучала неподдельная обеспокоенность, которая тронула меня едва ли не до слёз.
— Нет, не болит. Просто вспомнила год, когда родился Илья.
Урусов нахмурился, а затем его лицо разгладилось, и он едва ощутимо поцеловал меня в висок.
— В этот раз всё будет иначе. Я буду рядом.
Первые роды выдались сложными и длились почти сутки... Иван был в суде, поэтому в особняк примчался только под вечер и до сих пор корил себя за это. Но одна я не была: наша опальная семья каким-то чудом собрала вокруг себя множество друзей. А сестра князя Анна присутствовала на родах с первой минуты, ведь схватки начались, когда мы пили чай.
Я тряхнула головой, отгоняя назойливые картины.
Иван прав: в этот раз всё будет иначе. Волноваться мне не о чем: с журналом давно всё наладилось, он приносит прибыль, как и типография, на которой печатается не только моё детище, но и другие газеты. Слухи постепенно улеглись, да и мои усилия принесли плоды: в высшее общество просочились сведения о разгульном образе жизни Лилианы, о её увлечениях и развлечениях.
Не прошло и двух лет, а князь в людских глазах стал чуть ли не мучеником, который тащил на плечах тяжкий крест в виде зависимой невесты, а я — женщиной с большим и чутким сердцем, которая любила его, несмотря ни на что.
Здорово, конечно, но я не забыла ни травли первого года, ни имён тех, кто в ней участвовал. Для Урусовых они стали нерукопожатными, и у в доме мы их не принимали.
— Идём, — муж решительно увлёк меня к двери, захватив плащ и коротко попрощавшись с Александрой. — Я забираю Её светлость до понедельника, — сообщил он и открыл передо мной дверь.
На улице стоял апрель, и в воздухе с каждым днём всё ярче пахло весной.
— Давай пройдёмся немного, — предложила я.
Иван нехотя убрал ладони с моих плеч, проведя ими по плащу, и подставил локоть.
— Но недолго. Тебе нужен отдых. Пробыла здесь почти целый день. Илья сказал, что ты уехала из дома в одиннадцать.
— Но я не все время была в редакции, — слабо возразила я.
На самом деле мне нравилось, когда князь ворчал так. Я понимала, что в этом проявляется его забота и беспокойство. Он ведь даже не пытался что-то мне запретить, давно смирился, что это невозможно. С некоторых пор избрал другую тактику: заявлялся в редакцию и увозил домой. Я даже не возражала, купаясь в его заботе.
На мгновение я прижалась щекой к его плечу и подняла взгляд. У Ивана в слабом намёке на улыбку дрогнули уголки губ. Вокруг глаз расползлись лучики морщин.
— Люблю тебя, — быстро шепнул он, большим пальцем поглаживая мою ладонь на своём предплечье.
— И я тебя.
Кто бы мог подумать о таком в нашу первую встречу. Теперь без улыбки я не могла её вспоминать. Каким был тогда Иван, какой я была сама... И сколько всего пришлось вынести нам вместе и порознь, чтобы идти сейчас по апрельской Москве, наслаждаться тёплым весенним солнцем.
Но ничего из того, что мы пережили, я не изменила бы.
Ведь это сделало нас теми, кем мы стали сейчас.
Расчувствовавшись, я слишком крепко сжала плечо мужа. И он сразу же почувствовал. Бросил на меня внимательный взгляд и обернулся, ища извозчика, который медленно следовал за нами.
— Поехали домой, Вера, — сказал муж, и я кивнула.
Да.
Поехали домой.
БОНУС. РОЖДЕСТВО 1903-го года.
— Мама!
Сперва в коридоре раздался топот босых детских ножек, а уже спустя мгновение четырёхлетняя княжна Урусова, Анастасия Ивановна, влетела в спальню и, даже не замедлившись, подбежала и забралась на колени Веры, которая сидела перед зеркалом и закалывала последние шпильки в причёску.
Дочь потянулась к ней, требуя внимания, а следом за непоседливой воспитанницей вбежала няня.
— Ой, простите, Ваша светлость, не уследила! — она всплеснула руками, с угором поглядывая на Анастасию.
