— Успокойся. Ты ничего не потеряла. Не нужно решений, за которые потом придётся расплачиваться. Я рядом. Всё можно исправить. Всё, Лилиана.
Она в этот миг словно действительно задумалась: дёрнула головой, тяжело сглотнула. На долю секунды я увидела, как в её взгляде мелькнуло не безумие, а настоящий, живой, человеческий страх.
До нас долетели громкие возгласы из-за двери: кажется, прибыли голосовые. Услышав, Лилиана резко обернулась и испугалась. Револьвер в её дрожащей руке дёрнулся, и князь рванул к ней.
Прозвучал выстрел.
Грохот оглушил. Я увидела, как Урусова перекосило на одну сторону, плечо ушло назад, будто кто-то ударил его кулаком. На мгновение он застыл с удивлённым лицом, в котором смешались ярость, боль и какая-то отчаянная решимость.
Но он не остановился.
Одним движением — быстрым, резким, гораздо более грубым, чем всё, что он делал до этого — Иван перехватил руку Лилианы, зажав запястье так, что револьвер выпал из пальцев, и развернул лицом к стене.
Она взвизгнула от боли и ужаса.
— Не трогайте! Не трогайте меня! Я не хотела!
Договорить Лилиана не успела.
Дверь в уборную вышибло с треском. В проёме возникли двое городовых, и за их плечами маячили ещё люди. Один из них мгновенно всё понял и подбежал к Лилиане, второй поспешил следом. Она уже не сопротивлялась. Силы будто вышли из неё вместе с этим выстрелом. Она обмякла, всхлипывая, что-то бессвязно бормоча себе под нос.
На полу вокруг Урусова появились потёки крови. Я подняла голову и увидела, как он пошатнулся, и тут же поспешила к нему, поднырнула под здоровую руку, заставив опереться на себя.
Князь попытался выпрямиться, но лицо у него побледнело, губы сжались в тонкую линию. Он всё ещё держался стойко, но ноги дрогнули.
— Иван… — прошептала я, чувствуя, как страх обрушивается на меня всей тяжестью
Он попытался отмахнуться, как будто это всё мелочь, но вдруг пошатнулся сильнее и осел вместе со мной на пол. Не рухнул, нет, а именно осел, контролируя себя до последнего, чтобы не повалиться на меня всем весом.
— Это пустяк, — выдохнул Урусов, и голос у него был сух, будто сорванный. — Плечо… лишь плечо…
— Замолчи! — не выдержала я, когда страх за него взял верх. — Тебя только что подстрелили, какой ещё пустяк?!
Сзади уже суетились зеваки и городовые.
— Немедленно разыщите доктора! — услышала я строгий голос и смогла немного выдохнуть.
Дрожащими пальцами я коснулась его раны, и горячая кровь тут же окрасила ладонь в алый.
— Нужно остановить кровь… — бормотала я скорее себе, чем князю. — Где платок?.. Нет, этого мало… нужен жгут… нужен доктор… Господи, почему здесь никого из медиков?! Ведь в театре всегда есть доктор!
Иван попытался взять меня за запястье.
— Вера, тише. Я в порядке.
— Ты молчи! — огрызнулась я, не скрывая дрожи в голосе. — Просто молчи и сиди спокойно!
Он хрипло усмехнулся.
Пока я прижимала ткань собственного подола к его ране, в голове метались мысли: как глубоко вошла пуля, задела ли кость, сколько он потерял крови, сколько времени у нас есть.
— Ну что ты… — прошептал Урусов. — Не бойся так. Я не растаю. Не сахарный ведь.
— Ты так меня напугал, — выдохнула я. — Зачем ты встал между нами? Я думала, у меня сердце разорвётся. Если бы с тобой что-то случилось... я бы...
Он хотел поднять вторую, здоровую руку, но не смог, и сама перехватила его ладонь.
— Я люблю тебя. Слышишь? Люблю!
Откуда-то на глазах появились дурацкие, непрошеные слёзы. Я не смогла их смахнуть: одной рукой стискивала его ладонь, второй зажимала раку.
— И согласна стать твоей женой, — прибавила шёпотом.
Урусов моргнул, будто не верил, что услышал это сейчас и здесь.
— Дьявол… Вера… — прошептал он. — Я ранен, а ты добиваешь меня окончательно.
Он рассмеялся с болезненной хрипотцой и закрыл глаза, почти теряя сознание, но всё же успел добавить.
— Моя жена… да… вот теперь мне действительно надо выжить.
Глава 65
Иван спал, а я сидела в кресле у его постели и уже давно перестала притворяться, будто читаю свои заметки к журналу. Листы лежали раскрытыми на коленях, но глаза сами собой возвращались к князю — снова и снова, словно мне нужно было убедиться, что он и правда дышит, что грудь под одеялом всё так же медленно поднимается и опадает.
На шее выступила испарина, и влажный блеск на коже меня тревожил сильнее всего. До открытия пенициллина оставались годы, и заражение крови могло привести к ужасным последствиям.
Из-под одеяла выглядывала повязка. Доктор несколько раз приходил проверять её, уверял, что состояние князя приемлемое, что кровотечение остановлено. Его лихорадило, но не сильно.
Тёмные волосы князя растрепались, спутались от горячки, от того, что он то поворачивал голову, то снова утыкался в подушку. Пряди прилипли ко лбу, и я потянулась сдвинуть их, но остановилась, не решившись потревожить.
Он и так выглядел слишком… беззащитным. Не таким, каким привык быть: сильным, уверенным в каждом движении.
Передо мной был мужчина, который мог умереть, если бы пуля пошла чуть левее, и от этой мысли у меня сводило живот.
На белой ткани повязки медленно проступало розовое пятно. Нужно позвать доктора, чтобы сменил её.
Иван поморщился во сне.
— Тише, тише, — прошептала я, хотя он не мог услышать. — Я рядом. Всё хорошо…
Он будто услышал. Дыхание выровнялось, лицо почти расслабилось.
Я сидела и смотрела. На его лицо, на линию подбородка, на грудь, на тёмные пряди волос, прилипшие к вискам. И чем дольше смотрела, тем яснее ощущала, насколько он мне дорог. Насколько он… мой.
И как страшно было бы потерять его сейчас, когда я только позволила себе признаться в том, что чувствую.
Усилием я заставила себя подняться и выйти в коридор. В особняк князя мы прибыли сразу после театра. Его наскоро перевязали там, а потом повезли домой, и это была самая страшная поездка в экипаже за всё время в этом мире. Тряская, неровная дорога, когда каждый камень под колёсами, каждая кочка ощущалась особенно сильно, ведь на моих коленях лежал Урусов.
Я настояла над этим: прибывшие в театр полицейские настойчиво уговаривали меня поехать следом, оставить князя под присмотром доктора и сестёр милосердия. Но я не могла. Потому сидела вместе с ним и держала голову, наблюдая, как подол роскошного, жемчужно-серого платья окрашивается кровью.
Я и сейчас в нём была, даже не переоделась. Просто не чувствовала сил.
За окном уже брезжил рассвет, и слухи о стрельбе разлетелись по Москве быстро. Правда, говорили разное, потому что где-то около шести утра, когда доктор как раз перевязывал Урусова, в особняк влетел всклокоченный Николай Субботин. Посыльный поднял его прямо с постели, об этом весьма красноречиво говорил и его неряшливый внешний вид. Только вот ему передали, что князя застрелили насмерть, а меня ранило, потому он и примчался, наплевав на одежду.
Пришлось дворецкому отпаивать ещё чаем и кое-чем покрепче. Полчаса назад прибыл Давыдов: застёгнутый на все пуговицы, опрятный, аккуратный, но невероятно взволнованный. Ему сказали, что Лилиана стреляла в меня, и что при смерти меня отвезли умирать на руках жениха к нему в особняк.
Я уже не знала, чего ждать в следующий раз.
Стоило мне показаться в кабинете, который примыкал к спальне, как Субботин и Давыдов поднялись, обратив на меня взгляды.
— Он спит, — почему-то шёпотом произнесла я, а ведь понимала, что князя мой голос не разбудит. — А где доктор?
— В столовой накрыли завтрак, — пояснил Михаил. — Ушёл пить кофе. Вам надо умыться, Вера Дмитриевна, — добавил безапелляционно. — И тоже поесть. Иначе долго вы так не продержитесь. Всю ночь не спали.
Мысленно я закатила глаза, вслух же возражать не стала. Давыдов всё видел меня хрупким цветочком... Я же вспомнила ту страшную ночь в лесу. И как я продержалась.
