— Вот видишь. Начало положено.
И я закрыл глаза, поддаваясь накатившей слабости. В сон потянуло сразу и резко. И я боролся с этим желанием просто закрыть глаза и отключиться. Но всё-таки проваливался.
И выныривал.
Отряхивался, выдыхал и снова отключался.
И потому то, что происходило дальше, запоминалось урывками.
Раз.
И какие-то люди. Полиция? Воротынцев что-то рассказывает или доказывает усатому жандарму. И тот кивает, слушает, но руку с кобуры не спешит убрать.
И снова полиция.
Людей больше.
Улицу перекрывают. Машины какие-то. Много машин. Много людей. Воспринимаются отстранённо, этаким фактом. А вот появление Шувалова-старшего выдёргивает меня из полудрёмы. Давящая тёмная волна его силы катится, заставляя людей замолчать, застыть, а то и вовсе бежать. Не важно, куда, лишь бы с пути разъяренного некроманта.
И Димка сам выходит навстречу.
Плечи распрямляет, вид пытается принять соответствующий высокому званию, да только Шувалов, завидев сына, срывается на бег, сгребает его в охапку.
— Пап… а я тут собаку… сделал. Ты ж не против?
На этом месте я всё-таки начинаю съезжать по стене, причём почему-то спиной и этой спиной ощущая каждую грёбаную неровность. А вот момент падения проходит мимо.
Просто отключка.
— Миша, это чудо, что вы вообще живы, — голос Татьяны пробивается сквозь вату, которой забита моя голова. Такое странное ощущение.
В прошлый раз, когда я хватанул лишку, было иначе.
Лежу.
Где?
Тут и гадать нечего. В госпитале. Пот стану богатым, что-нибудь ему пожертвую, потому как прям родной уже. Но пока я не богатый, госпиталь тоже и панцирная сетка кровати слегка прогибается.
— Извини.
— Да тебе не за что извиняться. Просто только-только как-то оно выравниваться начало. Дом. Гимназия. Госпиталь. И я знала, что всё не окончено, но…
— Воротынцевым нужен был я.
— От этого не легче.
— Они собирались избавиться по-тихому. Никто не знал, что кладбище… такое вот.
Это точно.
Но вот больше я на кладбища ни ногой.
— Они и сами не рады были.
— Меньше всего меня волнует их радость, — сухо сказала сестрица. — А вот что будет дальше — волнует. Они ведь не успокоятся, пока ты жив.
Здравая мысль.
— Думаю, у них сейчас и без меня проблем хватит. Синод начал расследование. А поскольку кладбище потеряло стабильность в том числе из-за них, Воротынцевы остерегутся добавлять проблем.
Возможно.
А возможно, сработают иначе. Тише. Изящней. Чтоб… чтоб их всех. Даже поболеть нормально не выходит.
— Это их не остановит, — Татьяна мыслила на редкость здраво. — Вот если бы тебя принял другой род…
— Нет.
— А если не род? — просипел я, потому что мысль, которая посетила пустую голову, была здравой и очевидной донельзя. Даже настолько, что я удивился, как это раньше о таком варианте не подумал.
Идеально же.
— Савелий! — Татьяна обрадовалась.
Искренне.
И Мишка.
И это приятно, когда за тебя радуются. И когда тащат, щупают, засовывают подушку, воду вот дают и, убедившись, что помирать не собираешься, вдобавок потчуют родственным душевным подзатыльником.
— Ай! — сказал я обиженно. — Это нечестно!
— Зато эффективно, — проворчала Татьяна. — Знаешь, как я перепугалась?
— Нет. Я и сам, честно говоря… впечатлился донельзя. В следующий раз, Миш, назначай встречу в каком-нибудь приличном кафе.
— Чтоб вы приличное кафе разворотили? — Татьяна заставила меня выпить какую-то травяную гадость.
— Между прочим, Воротынцевы первые начали! А Шуваловы ответили. Мы же просто вот… вообще только рядом стояли!
Чистая, к слову, правда.
— Обалдуй, — Татьяна произнесла это с нежностью. — Как ты?
— Да… кажется, нормально. Вялый такой, как варёный, но и только.
Я прислушался к себе. Болеть ничего не болит, даже спать не хочется.
— А долго я тут?
— Третий день.
— А Тимоха?
— Пока без изменений, — Татьяна покачала головой. — Николай говорит, что он в принципе стабилен, что угрозы жизни нет, просто произошла перегрузка энергетических каналов, и теперь сама система не стабильна, но… в общем, надо ждать.
Самое тяжёлое лекарство, если так-то.
— Миш, а ты как?
— Неплохо, только вот, — Мишка вытащил откуда-то из-за спины тень.
— Ого!
Она раза в три выросла, если не в четыре. Если раньше размером с кота была, и то кота-подростка, то теперь почти бульдог. Разве что глазастый, ушастый и с длинным, закручивающимся внутрь, хвостом. Ещё и пищит.
Так, а мои где?
Отклик был, но сонный, вроде как им хорошо и не будите до весны.
Ладно, не буду. На кой они мне тут нужны.
Три дня… много.
Интересно, больничный выпишут? Или это сочтут неуважительной причиной для прогула? И заставят отрабатывать?
— А с кладбищем как?
— Как… нет больше кладбища. Теперь там зона отчуждения, работают Синодники. Дважды молебен проводили, причём Патриарх лично.
Ого.
Даже я понимаю, насколько это круто.
— И Государь присутствовал, но потом всё одно Шуваловых позвали.
Значит, молебен не помог?
— Пока толком поговорить не вышло. Но расследование начато и под личным контролем Государя идёт, — пояснил Мишка. — Оказывается, что там ежегодно должны были обновлять защиту, проверять. И укреплять не только молитвой, но и артефактами Синода, а вот их как раз и не обнаружили. То есть, следов использования… и сперва, насколько знаю, попытались замять.
— Хотели на Шуваловых скинуть, что по их вине кладбище поднялось, — продолжила рассказ Татьяна.
Ну да, некромант и апокалипсис, они ж как огурцы и молоко, идеальное сочетание для веселого вечера.
— Но тут Алексей Михайлович слово сказал. Он приехал почти одновременно с Шуваловым, когда колокол ударил.
— А слышно было?
— Слышно, — сестра криво улыбнулась. — Правда, сначала никто и ничего не понял. Сперва колокола Исакиевского собора зазвонили. Но как-то иначе. Звук такой был, что прямо до костей пробирал. Следом пушка бахнула. А потом уже все начали греметь, во всех церквях, и это было страшно.
Я думаю.
— Тут же пошёл слух, что террористы государя убили. Потом другой, что собор захватили… потом вообще никто ничего не знал. А я ощутила, что… такое, знаешь, нехорошее, — она обняла себя. — Как будто гарью потянуло в воздухе. Тёмной, тяжёлой гарью.
— И представляешь, она приказала людям собираться. Отвела пациентов и сестёр во флигель. Даже лежачих перенесли.
Татьяна пожала плечами.
— Демидовы его укрепили. Это самое надёжное место в больнице. А тут как раз и позвонили, сказали, что Смоленское кладбище то ли поднимается, то ли прорыв там большой, но есть пострадавшие. За Николаем машину прислали, и не только за ним. Всех врачей, кого только можно, забрали. Сестёр тоже. По желанию.
— И ты поехала.
— Да, — она поглядела прямо в глаза, с вызовом. Только я не собирался спорить. Сам такого самопожертвования не понимаю, но уважаю чужое право лезть на рожон. — Но нас всех за линией оцепления оставили. Шуваловых было много. Кажется, весь род поднялся. Синодники вторым кругом…
Блин, начинаю жалеть, что я этого не видел.
— Алексей Михайлович с Шуваловым внутрь пошли. Один тьму подчинял, а второй выжигал заразу.
Эпичненько, должно быть.
— Не столкнулись?
— Нет. Договорились… сперва Шувалов шёл. Там что-то нарушилось, кладбище не до конца восстало, вот он основные всплески гасил. Алексей же Михайлович за ним шёл и выжигал то, что успело… в общем, превратиться. Там живое и мёртвое стало одним. И это ужасно.
Видел.
Мишка тоже. Вон как передёрнуло.
— Запах в округе стоял невыносимый. Людям в оцеплении становилось плохо. Николя говорит, что по воздуху пошла отрава, что сам он становился опасен. И потребовал оцепление отодвинуть. А если и идти к кладбищу, то в масках. И раздал.
