Я опешил.
– А?
– Мясо! – повторила она, тряся черепком перед моим носом. – В земле! Я вчера ела. Как делал?
– Я… – я мотнул головой, пытаясь собраться с мыслями. – Слушай, я сейчас к ручью схожу, а потом…
– Пойдём! – она вдруг подхватила меня под руку – крепко, цепко, будто боялась, что я сбегу. – Идём к ручью, и ты расскажешь!
«Вот это напор», – подумал я, позволив себя утянуть.
От неё пахло почти как от всех – дымом, сухой травой и ещё чем‑то свежим, неуловимым – можжевельником? Нет, не можжевельником. Чем‑то другим.
– Зовут‑то тебя хоть как? – спросил я, когда мы уже почти вбежали на тропу.
– Ака! – бросила она через плечо, даже не замедляясь.
Ака? И что это значит? Горный ручей? Что‑то такое…
– Ты как делал? – продолжала она допрос, волоча меня за собой. – Мясо не твёрдое! Совсем не твёрдое! Пахнет хорошо! Я тоже так хочу!
– Ну… – я попытался собраться с мыслями на ходу. Тропа петляла между кустов, и приходилось смотреть под ноги, чтобы не растянуться во весь рост перед новой знакомой. – Трава там… пахучая. Тимьян называется. У меня немного осталось, потом дам. А хочешь – покажу, где растёт.
– Хочу! – глаза её вспыхнули, загорелись жадным, почти детским любопытством. – Хочу‑хочу!
– Хорошо… – я перевёл дух. – А дальше… зола. Не простая, а от трав, что у белой земли растут. И мёд. Немного. И жир – чтобы мясо не сухим было.
Она слушала, раскрыв рот, и кивала при каждом слове.
– И ещё, – добавил я, чувствуя себя учителем, – мясо надо в ручье мыть. Хорошо мыть. Чтобы… дух зверя ушёл. И мясо впитало дух ручья.
Ака вдруг отдёрнула руку и отскочила от меня, как ошпаренная.
– Что⁈ – глаза её расширились, в них мелькнул испуг. – Дух зверя ушёл⁈ Зачем ушёл⁈
Я похолодел.
«Что я такое говорю! Она же поймёт буквально! Для них дух – это не метафора!»
– Запах! – выпалил я, хватаясь за нос. – Слово не то! Я про запах! Чтобы запах ушёл!
И для убедительности понюхал воздух, сморщился и махнул рукой, изображая, как уходит неприятный запах.
Она смотрела на меня несколько долгих секунд, прищурившись. Потом лицо её разгладилось.
– А‑а‑а, – протянула она понимающе. – Запах!
И снова вцепилась мне в руку.
– А земля? – спросила она, когда мы уже подходили к ручью. – Красная земля! Я видела! Она камнем стала! А ты ещё закопал!
– Ну… – я замялся. Как объяснить принцип керамики человеку каменного века, когда сам ещё толком не проснулся? – Там всё сложно. Это… долго рассказывать.
– Рассказывай! – потребовала она.
– Давай так, – я остановился и повернулся к ней. – Когда костёр неба поднимется в центр, я расскажу. Хорошо?
Она нахмурилась. В её глазах мелькнуло упрямство.
– Нет. Сейчас.
– Ака, – сказал я твёрдо, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. – Я сказал: когда небесный костёр станет в центре. Тогда расскажу.
Она напряглась. Я видел, как в ней боролись два желания – настоять на своём и согласиться. Я боялся спугнуть её: такой энтузиазм редко встречался в общине, где большинство смотрели на меня с подозрением или равнодушием, а то и ещё хуже.
Но голова моя действительно не работала. Я ещё не проснулся.
– Ладно, – выдохнула она наконец. – Приду.
И, задрав голову, ткнула пальцем в небо, туда, где солнце только начинало свой путь к зениту.
– Когда будет там!
И умчалась, даже не попрощавшись, только косы с костяными бусинами хлестнули по спине.
Я остался стоять у ручья, глядя ей вслед.
«Какое‑то слишком насыщенное утро, – подумал я. – Сначала Шанд, теперь Ака. И это после вчерашнего…»
Я опустился на корточки у воды. Ледяная, обжигающая – то, что нужно, чтобы прогнать остатки сна. Плеснул в лицо раз, другой, третий. Почувствовал, как тело начинает оживать. Напился прямо из ручья, зачерпывая ладонями. Вода была чистой, чуть сладковатой, с привкусом камня и корней.
И вдруг пришла мысль, что надо бы ещё зубами озаботиться. И чем раньше, тем лучше. Тут со стоматологией всё сложно. Помню, в Эфиопии племена долины Омо использовали ветки какого‑то кустарника. Расщепляли кончик, жевали, пока он не становился мягким, и чистили. Кажется, это был…
Хруст.
Я замер и медленно повернул голову.
И тут же выдохнул. Это была Уна.
– Не хотела тебя испугать, – мягко сказала она.
– Да я не испугался.
Она присела на корточки у самой воды, подобрав под себя шкуру, и смотрела на меня с тем особенным, тёплым выражением, которое появлялось у неё, когда она наблюдала за тем ребёнком.
– Ты очень любишь воду, – сказала она тихо.
Я плеснул себе в лицо ещё раз, наслаждаясь ледяной бодростью.
– Всем нужно любить воду, – ответил я, вытираясь рукой. – В ней дух жизни.
Она кивнула, запоминая.
– Как там Ранд? – спросил я, выжимая волосы.
– К нему пришла Ита. Я ушла.
Я насторожился.
– Не беспокоишься, что она может что‑нибудь…
Она мотнула головой.
– Нет. Она… дорожит им. Как Дака дорожит шкурами и кровью сосен.
Я усмехнулся. Надо же. У неё и впрямь есть чувство юмора.
Но усмешка сползла с лица, едва я взглянул на неё внимательнее. Что‑то было не так. Она сидела напряжённо, губы сжаты в тонкую линию, пальцы теребили край шкуры.
– Что случилось? – спросил я прямо.
– Ничего, – ответила она слишком быстро. – Всё в порядке. Ребёнку стало намного лучше. Он ест хорошо.
– Это хорошо, – кивнул я, не сводя с неё глаз. – А кто его родители?
Она непонимающе нахмурилась.
– Ну, – пояснил я, – те, кто дал ему жизнь. Кто родил? От чьей он плоти?
– Белый Волк дал жизнь, – ответила она, и в голосе её прозвучало недоумение – как будто я спросил, откуда берётся снег на вершинах гор.
– Нет, – мягко поправил я. – Кто родил. Женщина. И мужчина.
– Така ушла на Ту сторону зимой. А мужчина… – она пожала плечами. – Не знаю.
Она помрачнела ещё сильнее. Я смотрел на неё и понимал – что‑то случилось. И это что‑то связано с Гормом и их вчерашним отсутствием.
– Зифу очень понравился мягкий красный камень, – сказала она вдруг, меняя тему.
Я моргнул. Красный камень? А, глина.
– Он разговаривал с тобой? – уточнил я. – Он это не любит.
– Он порезал руку, – пояснила Уна. – Приходил ко мне.
Ну… это неизбежно. Кремень и обсидиан, если отщеп правильный, становятся острее любого железного лезвия.
– А что за проклятье… – она запнулась, подбирая слова, – приносит боль в спину?
«Вот оно!» – подумал я.
– Боль в спину? Где?
Она показала в районе поясничного отдела, даже немного выше.
– Много чёрных духов могут вызывать боль, – сказал я осторожно. – Что ещё, кроме боли? Человек молод? Стар? Боль острая, как от пореза, или тупая, как от удара?
– Не молод, – тихо сказала Уна.
Точно Горм.
– Боль сильная, – продолжала она. – И ещё… будто спина всё время в напряжении. Как перед прыжком.
Симптом «вожжей». Мышцы спины вдоль позвоночника напряжены, как канаты. Организм пытается создать мышечный корсет, чтобы обездвижить больной участок. Нехорошо.
– Что ещё? – спросил я.
– Утром тяжело ходить, – сказала Уна. – Сначала не может разогнуться, потом отпускает.
Деревянность. У меня самого такое бывало на старости лет. Но здесь всё могло быть куда серьёзнее. Симптом «вожжей» меня особенно тревожил.
– Веди меня к нему, – сказал я, поднимаясь.
Она покачала головой.
– Не могу. Он…
Я взял её за руку. Она вздрогнула, подняла глаза.
– Горм может быть очень сильно проклят, – сказал я тихо, но твёрдо. – Мне нужно его посмотреть.
Она смотрела на меня несколько долгих секунд. Потом она кивнула, и мы вместе пошли к пещере.
Внутри было темно и сухо, пахло дымом, старой шерстью, травами. У дальней стены, там, где камень образовывал естественное углубление, горел небольшой светильник – плошка с жиром и мхом.
Горм сидел, прислонившись спиной к каменной стене. Увидев нас, он не шевельнулся, только перевёл глаза – тяжёлый, усталый взгляд.
