Внезапно план Фэлии обрёл новую, невероятно личную и острую значимость. Это было уже не просто абстрактное «спасение народов». Это был ключ к спасению моего брата. И сомнения, что грызли меня с момента её предложения, вдруг обрели другой вес.
И я поняла. Я просто не могу отказаться от её предложения.
Я отправлюсь наверх. Я найду этот камень и верну его. Чего бы мне это ни стоило. А потом… потом я выпрошу у Айза милость для моего народа. Если нужно — буду умолять на коленях.
Всё могло наладиться. Для всех. Мы могли жить, как жили наши предки — разделённые горами, но в мире. Мы не такие уж разные. Его народ, запертый в каменной темноте, просто хочет снова увидеть солнце. Разве можно их за это винить? Но и мой народ… люди не должны страдать за ошибки давно умерших предков.
— Скажи что-нибудь, Æl’vyri, — его голос вернул меня к реальности. Мы всё ещё медленно двигались на шеломе по безлюдному теперь тоннелю. — Я знаю, что всё это давит на тебя. Ты оказалась в чужом мире. Но если ты будешь рядом… если останешься со мной добровольно… я готов идти на уступки. На любые.
От его слов в груди стало тесно, воздуха не хватало. Они звучали как предложение. Как сделка. Но в них была и щемящая надежда.
— Как мне понять тебя? — выдохнула я, и голос дрогнул, сдавленный беззвучными слезами. — Как я могу тебе доверять, Айз? Ты столько всего сделал, что оттолкнуло. И теперь просишь быть меня рядом. Как?
Я не могла его простить. Не могла и не хотела. Но и уйти от этих слов, от этой странной, обжигающей искренности, тоже не получалось.
Он замолчал на долгое время. Слышен был лишь мерный топот шелома по камню.
— Рядом с тобой я чувствую… то, что давно умерло во мне, — он произнёс это медленно, словно пробуя слова на вкус, будто они были чуждыми даже ему самому. — Нет, даже не так. То, чего никогда во мне не существовало, вдруг пробудилось, расцвело вопреки всему. Если раньше я ненавидел людей за вашу слабость, за эту жестокую, слепую наивность… то ты показала мне иную грань. Ты показала, насколько сильными вы можете быть. Ты не сдалась. Ни перед страхом, ни перед болью, ни перед этой бездной, что вечно тянет вниз. Ты осталась собой. И в этом… есть своя красота. Своя непокорная сила. Та, которой мне всегда не хватало.
— Я вижу в тебе только монстра, который не знает человечности, — прошептала я, и каждое слово обжигало губы изнутри. — Ты такой, Айз. И ты не изменишься. Твой мир жесток и полон тьмы. Сначала ты грубо берёшь то, что хочешь, а потом, словно в насмешку, просишь прощения за свою грубость. Ты невыносим. Мои чувства к тебе неизменны. Я всё так же ненавижу тебя.
От собственных слов стало больно — не физически, а где-то глубже, в самой душе. Но я хотела их сказать. Хотела, чтобы он почувствовал этот клубок гнева, боли и страха, который клокотал во мне.
Он не ответил. Лишь натянул поводья, и шелом плавно замедлил шаг. Мы въехали под низкий каменный свод, и свет синего шара остался позади, сменившись густой темнотой.
— Ты даже не даёшь мне шанса показать тебе, — его голос в темноте прозвучал глухо. — Что я могу быть иным. Что даже тьма… может быть прекрасной, когда находится в верных руках.
— Прекрасной? — мой смешок отозвался эхом в пещере, резким и невесёлым. — Тьма не может быть прекрасной, Айз. Она может быть сильной. Могущественной. Даже… необходимой, чтобы скрыть то, что слишком больно видеть при свете. Но прекрасной? Прекрасное несёт жизнь. А тьма… она лишь поглощает её. Как бы ты ни старался её приукрасить.
Внезапно мы остановились. Айз спрыгнул с шелома и, не спрашивая, потянул меня за собой следом.
—Дальше узкий проход. Придётся идти пешком, — произнёс он, не ответив ни словом на мою тираду, и повёл к тёмному разлому в стене, который я раньше не заметила.
Я послушно двинулась за ним, протискиваясь в узкую щель. Камень шершавыми пальцами скреб по моей спине и груди, казалось, вот‑вот сомкнётся и раздавит. Дышать было тяжело — не только от тесноты.
Но вот впереди мелькнуло слабое мерцание. Сначала я подумала, что это игра света на моих глазах от недостатка воздуха. Но нет — на стенах узкого прохода плясали лёгкие, переливчатые отблески. Что-то яркое и живое отражалось там, впереди.
30. Чувства
Отчего так гадко на душе? Я ведь всё правильно сказала. Он — враг. Монстр. Так почему же мне противно от самой себя?
Когда мы наконец выбрались из узкого каменного прохода, я резко втянула воздух, задыхаясь от зрелища.
Сотни, нет, тысячи кристаллов. Они росли из стен, пола, свисали с потолка, как слёзы самой скалы. И светились. Не тусклым синим, а живым, внутренним сиянием, переливающимся от нежно-бирюзового до глубокого, бархатного фиолетового. Весь грот был залит этим мерцающим, переливчатым светом. Даже бледное лицо Айза, было усыпано крошечными разноцветными бликами.
Пещера уходила вдаль, растворяясь в сияющей дымке, и казалось, нет ей ни конца, ни края.
— Это… восхитительно, — прошептала я, и в голосе не было ни капли фальши. — У меня даже нет слов, чтобы описать…
Он нежно, почти застенчиво улыбнулся и медленно поднял руку.
— Тьма — это лишь отражение того, что в тебе, Æl’vyri, — тихо произнёс он. — Она не создаёт, она лишь проявляет. Если раньше в моей душе была лишь тьма войны, боли и пустоты… — Он прикрыл глаза, и между бровей залегла напряжённая складка.
Над его раскрытой ладонью из ничего, из сгустка самой тьмы, начала формироваться фигура. Сначала это был лишь шар, но он быстро растягивался, вытягиваясь в крылья. Из тьмы родилась бабочка — идеальной, хрупкой формы. Её крылья были чёрными, как ночь, но по самому краю светились тончайшей каймой фиолетового сияния — словно отголосок кристаллов вокруг.
— …То сейчас, глядя на тебя, в этой тьме проступают иные очертания.
Я не могла удержаться. Медленно, заворожённо, я протянула руку и осторожно коснулась кончиком пальца края её крыла. Оно было прохладным, шёлковистым и невероятно хрупким. От прикосновения бабочка вздрогнула, и её крылья затрепетали, рассыпая в воздухе крошечные искорки фиолетового света.
Я тихо рассмеялась — от чистого, детского восторга, которого не чувствовала уже много лет. В этот миг не было войны, ненависти, страха. Был только этот хрустальный грот, сияющее создание на моей руке и невыразимая, щемящая красота.
Бабочка, словно почувствовав моё настроение, перепорхнула с его ладони ко мне на палец. Её холодная, живая текстура ласкала кожу.
Я подняла руку выше, к самому сияющему скоплению кристаллов на потолке. Бабочка ещё мгновение посидела, а затем, будто поняв намёк, взмахнула крыльями и оторвалась. Она полетела вглубь пещеры, её тёмный силуэт растворяясь в переливчатом свете, пока не исчезла из виду, как сон.
Айз не отрывал от меня взгляда. Его глаза были полны изучающего света от кристаллов. Я не могла понять, как такой, как он, способен создавать что-то настолько хрупкое и прекрасное. Разум отказывался верить, но сердце… сердце уже сдалось под натиском этой немой, ослепительной красоты.
— Может, я и ошибалась, — тихо выдохнула я, не в силах солгать ни ему, ни себе в этом месте.
— В чём? — он сделал шаг ближе, и его голос, приглушённый акустикой пещеры, опустился шёпота. — В том, что я — монстр? Или в том, что даже во тьме, можно отыскать хрупкую красоту?
— Тьма действительно может быть прекрасной, — прошептала я, не отрывая взгляда от глубины грота, где лишь мгновение назад растворилась бабочка. — Оказывается, чем глубже в неё погружаешься, тем ярче различаешь оттенки. Тени обретают иную глубину, а редкие искры света вспыхивают ослепительно ярко.
Совсем на мгновение, на один удар сердца, между нами возникло что-то вроде понимания.
Расстояние, и так крошечное, исчезло совсем, когда он сделал последний шаг вперёд. Теперь нас разделяли лишь сантиметры, и всё его тело, его тепло ощущалось как магнитное поле.
