Он резко стукнул ладонью по столу. Звук ударил по нервам, отрезая пути к отступлению.
— Отчего‑то мне не верится ни единому вашему слову, — произнёс он холодно, без тени улыбки. — Сейчас я выдам вам листочки. Запишите всё, что смогли увидеть и узнать об этом народе. Даже то, что кажется вам незначительным. Пишите абсолютно всё.
Не дожидаясь ответа, он потянулся к ящику стола, достал бумагу и ручки, бросил их перед нами.
— И если я найду несостыковки, разговаривать будем уже в другом месте, — добавил он грубо.
Мы принялись писать.
Я старательно выводила строки о кланах, об их строении и обычаях. Описала сердца, что освещали подземные города. Упомянула безжалостного правителя. Рассказала о монстрах, об их сосуществовании с арденцами — но лишь в общих чертах, осторожно обходя острые углы.
Умолчала о кристаллах, питающих Кернос, и об их истинной роли. Не написала о статуе, о её значении и тайнах, которые она хранила. Ни слова о нас с Айзом — о том, что связывало нас и могло перевернуть всё с ног на голову. Ничего о том, как создавались монстры и кто стоял за этим.
Я чувствовала себя предательницей собственных убеждений. Но выбора не было.
Мне нужно было их доверие. И камень. В первую очередь — камень.
Я верну его арденцам. Спасу брата. Прекращу эту бессмысленную войну.
И если для этого придётся играть по чужим правилам — я сыграю. Даже если придётся врать. Даже если придётся молчать. Я переступлю через себя.
На моём листе было расписано многое — почти половина страницы. Келен же ограничился парой‑тройкой предложений. Он бросил на меня вопрошающий взгляд; я едва заметно кивнула.
— Отлично, а теперь свободны. И простите меня за мою грубость — времена нынче неспокойные. Я привык недооценивать женщин, но ты, Энни… Ты иной экземпляр. Сегодня вы останетесь здесь, пока я передаю информацию в руки императора. Можете отдохнуть на своём родном месте — ваша казарма до сих пор пустует. Сейчас только идёт набор новобранцев, людей не хватает. Кто‑то умышленно скрывается от обязательств перед Империей. Жалкие трусы! — Он сцепил зубы, пока мы молча выслушивали его тираду. Затем поднял холодные, непроницаемые глаза: — Свободны.
Без единого слова мы покинули его кабинет. Хотелось бежать — не от страха, нет, его я давно переросла, но сам главнокомандующий был человеком тяжёлым, неприятным, скользким, словно угорь. Его слова, взгляды, манера держаться оставляли ощущение липкого дискомфорта.
Как только мы отошли на безопасное расстояние — туда, где можно было говорить, не опасаясь подслушивания, — Келен тихо произнёс:
— Не переживай. Он просто пытался нас напугать. Ничего он нам не сделает. Судя по его словам, возможно, завтра нас переведут отсюда — и мы станем на шаг ближе к нашей цели.
Я вздохнула, глядя вперёд, в полутёмный коридор.
— И всё же мне неспокойно. Нелегко поверить в то, что мы побывали во вражеском месте и вернулись невредимыми.
Келен вдруг остановил меня, мягко взяв за плечи.
— Выдохни, Энни. Сейчас от нас ничего не зависит. Тебе нужно отдохнуть — ты выглядишь бледной, словно вот‑вот отключишься, — мягко произнёс он.
И я не выдержала. Всё, что копилось внутри — страх, усталость, отчаяние, — вырвалось наружу. Я шагнула вперёд и вжалась в его крепкое плечо, не сдерживая слёз. Они хлынули потоком, приглушённые всхлипы тонули в его одежде.
— Не отталкивай меня… Я со зла говорила, что ты можешь идти своей дорогой. Я не пройду через это одна. Ты нужен мне, — прошептала я, боясь поднять глаза.
Я ожидала сдержанности, но вместо этого его руки осторожно обхватили меня за плечи.
— Ты чего… Тебя так задели мои слова? Прости. Последнее время я сам не свой. Чувствую себя… пустым. Словно все эмоции куда‑то исчезли. Я — придурок, Энни.
Слёзы продолжали бежать по щекам, но с каждым мгновением становилось легче. Главное — он не отстранился. Не выстроил между нами стену.
— Пойдём. Поспишь на нормальной кровати — ну, точнее, на подобии нормальной. Всё же лучше, чем твёрдая земля, — он слегка отстранился, но руку с моего плеча не убрал.
Я вытерла лицо краем его накидки. Мы двинулись вперёд — его ладонь всё ещё лежала на моём плече. Плевать, что подумают другие. Сейчас мне нужен был друг. Даже представить страшно, как бы я справлялась без него.
— Нужно написать письма домой, прежде чем нас переведут, — я вздохнула, глядя вперёд. Мама ведь так ничего и не знала о состоянии Кира.
— Откинь все мысли. Дай себе отдохнуть хотя бы сегодня. А с письмами я что‑нибудь придумаю, — он улыбнулся уголком рта. — Обещаю.
Мы шли по дорожке к казарме, и в голове сами собой всплывали воспоминания — о нас троих. О весёлом, озорном Тэйне. Не потух ли тот задорный блеск в его глазах? Как сложилась его судьба?
— Ты думаешь, мы ещё встретимся с Тэйном? — тихо спросила я, не поднимая взгляда. — Жив ли он?..
— Такие засранцы, как он, не умирают просто так, — Келен рассмеялся. Мягко и до боли знакомо. Я на миг затаила дыхание, чтобы полностью впитать этот звук — такой родной и почти забытый. — Конечно, встретимся. Про нашу троицу ещё легенды слагать будут.
Хотелось верить его словам. Верить, что наша троица снова будет вместе — хохотать, спорить, толкать друг друга плечом. Но всё изменилось.
Мы встретились тогда такими — улыбчивыми, живыми, с глупой верой в свои силы. А сейчас на наших лицах лежала другая печать. То, через что мы прошли, врезалось не только в память, но и в саму плоть — в взгляд, в каждый неосторожный жест.
И есть ли шанс на счастливое будущее, если прошлое всегда будет держать за горло, напоминая, кем мы стали? Во что превратились? Остался ли хоть один из нас тем, кого можно назвать просто… человеком?
45. Просто будь открыта
Казарма стояла пустая — совершенно пустая. Ни одного человека. Из всего десятого отделения выжили лишь мы двое.
Я подошла к своей постели. Одеяло было небрежно накинуто, словно кто‑то в спешке бросил его поверх матраса. Присев, я вдруг отчётливо вспомнила: старая форма так и осталась в тумбочке — я даже не удосужилась её выбросить.
Она по‑прежнему лежала комом в ящике возле кровати, который прежде я делила со Сто четвёртым.
Распахнув ящик, достала её. Потрёпанная, не первой свежести — но всё же куда лучше этого тончайшего платья. Провела рукой по месту, где Ирма нанесла удар: кожа под пальцами оказалась гладкой. Теперь, когда мы были в относительной безопасности, мысли вновь возвращались к тому чудесному исцелению. Может, мне просто показалось, что рана была глубокой? Разве способны мои раны затягиваться сами по себе?
Рыжик улёгся на постель прямо в чёрной накидке и уставился в потолок.
— Даже как‑то неуютно. Здесь слишком тихо, — произнёс он, не глядя на меня.
— Кто бы мог подумать, что в живых останемся только мы, — хмыкнула я, отворачиваясь. — Не смотри.
Начала стягивать платье. Услышала, как заскрипела кровать: обернулась через плечо — Рыжик перевернулся на бок, чтобы не смущать меня.
Натянула старую форму. Она окутала меня холодной, грубой тканью, которая цепко касалась кожи.
— Меня пугает завтрашний день. Что, если нас разлучат? Отправят в разные места? — поделилась я, опускаясь на кровать.
— Надеюсь, такого не произойдёт, — тихо ответил он.
Я чувствовала себя невероятно уставшей. Даже эта твёрдая кровать показалась мне сейчас слишком удобной. Я опустилась на неё, кутаясь в одеяло, и постепенно тепло начало проникать в каждую клеточку тела, мягко разгоняя холод и напряжение.
Утро наступило внезапно — вместе с пронзительной головной болью от воя сирен, которые раздавались здесь каждое утро. Я успела забыть об этом навязчивом звуке, пока была в бездне. Резкий сигнал вернул меня в реальность, безжалостно разорвав хрупкую завесу сна.
Первым делом мы направились в столовую. Людей из других отделений было непривычно мало — словно жизнь в казармах замерла. Вокруг продолжалась рутина: солдаты тренировались, готовились к войне, отрабатывали приёмы. А я могла думать лишь об одном — как поскорее уехать отсюда.
