Одиночка. Том V (СИ) - Лим Дмитрий

Когда он приготовился для третьего, «финального» удара, я не пытался уйти. Я активировал не «стремительность», а «призыв Чогота». Который никак не вписывался в его «формулу». Третья сторона. Которая пришла уже позже его «глобального расширения территории». Явно подпортит всю малину.

Это не было силой. Это было нарушением. Маленьким, идиотским, нелогичным действием.

Афонин ударил. Его рука прошла через пространство, предназначенное для моего сердца. Но вместо сердца она встретила… пасть демонического пса.

На его лице сначала не было ничего, затем — мгновение недоумения, а затем — первый настоящий признак эмоции: раздражение, переходящее в ярость.

— Нечестно, — сказал он, и его голос потерял плоскую монотонность. — Это не по регламенту! Ты призыватель?

— Срал я на твои правила, — я ответил, уже откатываясь в сторону. Моя грудь была цела, но мозг горел от перенапряжения. — Добро пожаловать в твой новый личный ад. Чогот, фас!

Он не ответил. Вместо этого мир вокруг нас снова изменился. Коридор исчез. Мы оказались на маленькой круглой площадке, похожей на крышу башни. Бетон, низкие парапеты и бесконечное замёрзшее небо над головой. Ничего вокруг. Ни укрытий, ни препятствий. Только плоская поверхность для окончательного расчёта.

Чогот материализовался прямо у моих ног, порыкивая и явно предвкушая обед.

«Блин, если мы выживем, куда мне тебя прятать? Или ты у меня останешься голодным?»

Наверное, останется голодным. Не хотелось бы мне своим показывать, какой прикол у меня в рукаве. Интересно, а Чогот получит опыт за этот бой? Если, конечно, мы победим. А то чёт больно хреново прилетает от этого сто первого уровня.

Да и для S-ранга этот Афонин больно много говорит. Понторез сраный.

— Хорошо, — сказал Афонин. — Тогда без правил. Только сила.

И его сила была… охренеть какой! Он не двигался быстрее света. Он просто становился сильнее. Каждый его шаг делал бетон под ним мягким, каждый взгляд — тяжёлым, как гиря. Он приближался, и воздух вокруг него кричал — не звуком, а давлением, пытаясь разорвать мои барабанные перепонки.

— Отлично, — прошипел я, чувствуя, как адреналин прожигает остатки страха. — Только сила. Я как раз хотел проверить, на что годны мои кулаки без всей этой мишуры.

Я не стал ждать, пока он закончит свою эффектную трансформацию в бога войны. Вместо этого я рванулся вперёд, используя «стремительность» не для уклонения, а для разгона. Мой первый удар был направлен не в него — в бетон у его ног. Камень взорвался осколками, создав облако пыли и помеху для обзора. Идиотский приём, да. Но он нарушал картинку, а в его идеальном выверенном мире это было как мазок гуашью по фотографии.

Он даже не дрогнул. Волна силы, исходящая от него, просто смела пыль, рассеяв её в ничто. Его рука метнулась вперёд, и на этот раз я едва успел среагировать. Я не блокировал — я бил в локоть, пытаясь сместить траекторию.

Навык «Усиление» выжал из мышц всё, заставив кости стонать от нагрузки. Наша схватка свелась к примитивному, жестокому обмену ударами. У него — сокрушительная, геометрически точная мощь, подчиняющая пространство. У меня — дикий животный напор и два простых умения, которые я выкручивал до предела.

Я пропустил удар в рёбра. Ощущение было такое, будто мне в грудь въехал поезд на полном ходу. Хруст я услышал, а не почувствовал. Откатился, захлёбываясь кашлем с кровавыми пузырями.

«Внимание! −120 единиц здоровья! Критическое состояние!» — мелькнуло перед глазами.

Чогот, рыча, бросился на Афонина сбоку, отвлекая его на долю секунды. Этого хватило. Я встал. Не потому что мог, а потому что иначе — конец.

— Ты держишься, — констатировал Афонин, отшвырнув пса ударом тыльной стороны ладони. Чогот взвыл, но вскочил, ярость в его глазах сменилась холодной хищной сосредоточенностью. — Но это смешно. Твои параметры не соответствуют уровню угрозы. Ты недостоин системы. И я её исправлю.

Он собрался снова. Воздух вокруг него загустел до состояния жидкого стекла. Я понял, что следующий удар будет последним. Он выжмет из своей «территории» всё, чтобы стереть меня в пыль. «Без правил», говорил? Враньё. Его единственное правило — его абсолютное превосходство.

Когда он сделал шаг, сжимая реальность в кулак для финального аккорда, я не уворачивался. Он собирался сократить расстояние до меня, используя свою территорию

Понимая это, я сделал шаг навстречу. Моё движение было каким-то разорванным, неестественным, словно тело не успевало за волей. Пространство, которое он сдавливал вокруг себя, как я и полагал, сыграло как надо: оно резко сократило дистанцию, и мой кулак, летевший просто вперёд, внезапно оказался в сантиметрах от его морды.

На его идеальном холодном лице впервые промелькнуло нечто, кроме раздражения или ярости. Удивление. Он не ожидал атаки. Он ожидал попытки выжить.

Мой кулак встретился с его лицом. Кости чуть было не треснули. Но «Стремительность», впихнутая в удар сверх всякой меры, сделала своё дело. Это не была сила. Это была скорость. Бешеная, концентрированная скорость одного движения.

Мой окровавленный кулак вхреначился ему в челюсть. Это даже не было полноценным ударом. Это было царапиной. Но Афонин отшатнулся. Всего на полшага. Его взгляд стал абсолютно пустым.

Вокруг нас завизжала реальность. Площадка на крыше задрожала, заходила ходуном. В идеально ровном бетоне пошли трещины. Его концентрация над территорией дала сбой. На микросекунду. Но этого хватило Чоготу.

Пёс, почуяв момент слабости, атаковал не сбоку, а снизу. Из тени под ногами самого Афонина появилась вторая, не тёмная, а красная, и клыки впились ему в икру. Не сильно. Не смертельно. Больно и оскорбительно.

Афонин вскрикнул. Не от боли — от бешенства. И в ту же секунду Чогота что-то раздавило…

«Внимание! Чогот погиб! Штраф — 20000 кредитов. Существо можно будет призвать через 100 часов».

А сам S-ранговый приземлился на одно колено, хватая ртом воздух. Я повалился на спину, не чувствуя правой руки и понимая, что ещё один вдох — и рёбра проткнут лёгкие.

— Ты… — Афонин поднял на меня взгляд. В его глазах бушевала буря из ярости, непонимания и чего-то ещё, похожего на жгучий, нечеловеческий интерес. — Как ты понял закономерность⁈

— Говорил же, — я выдавил сквозь стиснутые зубы, ощущая вкус железа. — Терпеть не могу мудаков с их правилами. Особенно когда они кривые.

Он медленно поднялся. Из-под рваных штанин сочилась кровь. Его костюм был в пыли.

— Хорошая попытка, но это тебя не спасёт.

Моё здоровье медленно, но восстанавливалось. Я чувствовал, как жар растекается по разбитым рёбрам, затягивая трещины, стирая часть боли. Но я не обольщался: я понимал, что Афонин делает то же самое. Восстанавливается. Он тоже системный. И сильнее меня, а значит — восстанавливается ещё быстрее.

Он позволил мне встать. Не из милосердия, а чтобы дать мне последнюю красивую надежду перед тем, как её раздавить.

Я выплюнул сгусток крови и призвал из инвентаря два кинжала. Рукояти легли в ладони привычным, почти родным весом.

Афонин наблюдал с тем же административным интересом, но теперь в его глазах горел холодный огонь. Он больше не говорил. Он просто кивнул, будто ставя галочку в отчёте. И мы рванулись навстречу.

Это уже не был бой силы против хаоса. Это стало безумным односторонним клинковым балетом на крошечной площадке. Он не сжимал пространство — он его гнул. Мои удары, рассчитанные на точную траекторию, внезапно пролетали в сантиметрах от цели, потому что прямая между нами на миг становилась дугой.

Я парировал, чувствуя, как его удары приходят не с фронта, а будто со всех сторон сразу, тяжёлые, как молоты. Мои кинжалы отскакивали от его рук, обернутых сгустком искажённой реальности, оставляя лишь искры на невидимой броне. Я работал ногами, перемещался, пытался найти ритм, слабину — хоть что-то.

Но его мир был идеально отлаженным механизмом подавления. Каждое мое движение встречалось контр-движением, каждое усилие — возрастающим давлением. Я пропустил удар в плечо, лезвие моего же кинжала, отражённое его полем, прочертило глубокую борозду на моей спине. Я споткнулся, и в следующий миг его нога, резко «приблизившаяся» без разгона, врезалась мне в грудь.