Через пять минут они вышли на небольшую поляну, где стоял охотничий домик. Пауль снял ставни, вытащил из-под камня ключ от висячего замка и отпер дверь.
Они вошли в дом. Внутри пахло влагой. Электричества в доме не было, отец хотел, чтобы все было, как в старину.
- Я разожгу камин, - сказал Пауль, - а ты посиди пока здесь.
Он показал на одно из двух мягких кресел, покрытых пледом и стоявших по сторонам камина. Когда-то отец Пауля мечтал, как они с сыном будут сидеть здесь напротив друг друга, попыхивая трубками, рассказывать друг другу охотничьи байки или планировать очередную вылазку против хитрого рыжего хищника.
Пауль положил в очаг бересту и сухие березовые поленья. Через пару минут в камине уже бился огонь. Виден ли дым с дороги? – подумал Пауль. Поразмыслив, решил, что нет.
Он подвинул второе кресло ближе к Риве, сел в него и взял девушку за руку.
- Спасибо, - сказал Рива, взглянув на него. – Даже если все кончится здесь, все равно спасибо.
- Здесь ничего не кончится, - уверенно сказал Пауль, хотя сам совсем не был в этом уверен. -У меня есть план, он должен сработать.
- Тогда все в порядке. – Рива улыбнулась, и, спохватившись, добавила: - хорошо бы дать весточку родителям, а то они с ума сходят…
- Пока нельзя, - с сожалением ответил Пауль, - слишком рискованно. И потом, они понимают: отсутствие новостей о тебе – это и есть лучшая новость.
Рива кивнула.
- Наверное, ты прав. Так что же дальше? Я буду жить здесь?
Пауль кивнул.
- Пока да. Нельзя, чтобы тебя видели. Все необходимое я тебе привезу.
- А потом?
Пауль ответил не сразу. План, о котором он только что упомянул, был еще слишком расплывчат, чтобы перейти в практическую плоскость. Прежде, чем действовать, нужно все аккуратно просчитать. Очевидно, в Равенсбрюке поверили в версию гибели Ривы под завалами шлака, и это давало передышку, так необходимую сейчас.
Пауль взглянул на часы.
- Мы поговорим об этом завтра, а сейчас мне надо ехать, - сказал он. – В лаборатории ждут, когда я привезу центрифуги.
-Я понимаю, - тихо ответила Рива и встала с кресла. Полено в камине треснуло, искра упала на каменный пол возле очага.
Пауль обнял ее, и поцеловал в лоб.
- Я приеду завтра днем, - сказал он, – обещаю. Если захочешь есть, на кухне в шкафу сухари и консервы.
- Можно тебя проводить? – спросила она.
Они вышли во двор, залитый дневным солнцем. Пауль бросил ведро в колодец, и наполнив его, поднял. Вода была прохладной и чистой. Пауль посмотрел на трубу, торчащую из крыши - легкий дымок растворялся в воздухе, не достигая крон высоких сосен. Как он и рассчитывал, с дороги дым не виден.
Держась за руки, они медленно дошли до начала тропинки. Пауль развернулся к Риве.
- Я приеду, - повторил он обещание.
Она кивнула.
- Буду тебя ждать.
Поднявшись на цыпочки, Рива поцеловала его, и, опустив голову, пошла к дому. Обернулась уже у порога и сквозь слезы помахала Паулю. Подождав, пока за ней закроется дверь, он быстро пошел к дороге.
В лаборатории получасовую задержку Пауль объяснил тем, что ехал аккуратно, не торопясь. Сотрудники с интересом рассматривали привезенные центрифуги и расспрашивали Пауля, как они работают. Тут же провели импровизированный семинар. Гейзенберг, как обычно, всячески поощрял инициативу своих учеников, и отмечал все сколько-нибудь стоящие идеи.
Еще несколько дей назад Пауль с удовольствием погрузился бы в эту атмосферу научного поиска, споров до хрипоты – но споров корректных, когда имеешь мужество признать свою ошибку, - с вечерними и ночным бдениями над исписанными формулами листами… Но теперь его занимало другое. Пауль изложил свою идею численного решения уравнений теплопроводности и диффузии на ЭВМ, имеющихся в лаборатории. Как он и рассчитывал, идея эта вызвала бурную дискуссию – какую именно численную схему применить, как оценить ее устойчивость в зависимости от начальных условий, как рассчитать накапливаемую погрешность… Пауль с самого начал выбрал не самую выгодную позицию для спора и постепенно сдавал ее под натиском молодых учеников Гейзенберга, пока нее признал – похоже, Курц Гумбольд разбирается в математической физике лучше его.
- Я думал, ты сам захочешь провести расчеты, - сказал Гейзенберг после семинара, пригласив к себе в кабинет Пауля, когда все разошлись. Он понял: от взгляда опытного ученого и руководителя не укрылось его желание спихнуть новую тему на кого-то еще. Другое дело, что Гейзенберг не имел представления об истинных мотивах своего сотрудника.
- Курц и правда разбирается лучше меня во всех этих численных схемах, - сказал Пауль, – кроме того, вычислительные машины – его страсть, он возится с ними все свободное время.
Гейзенберг кивнул.
- Тут ты прав. Но ты ведь понимаешь, что я буду вынужден отдать эту тему ему? Все сливки будут его.
- Понимаю, - ответил Пауль, – по правде говоря, эта идея с уравнениями… она лежала на поверхности. Я бы лучше вернулся к расчетам сечений ядерных реакций.
- Хорошо. – Гейзенберг поднялся с кресла. - Я рад, что мы все прояснили. Между прочим, сегодня ты сделал первый шаг к тому, чтобы стать настоящим руководителем: ты нашел хорошую тему и отдал ее своему коллеге. Подумай об этом.
Пауль улыбнулся.
- Спасибо, для меня это важно, - ответил он почти правдиво.
В этот час в кафе на Унтер ден Линден недалеко от центра Берлина было немноголюдно – время второго завтрака уже прошло, а для обеда было слишком рано. Пауль заказал чашку кофе со сливками и пил ее мелкими глотками в ожидании встречи.
Колокольчик на входной двери звякнул: это был Николас Вайс, старый знакомый Пауля по гимназии, старший специалист архива НСДАП – жизнерадостный весельчак, любивший поесть и выпить в шумной компании, к тридцати годам уже боровшийся по настоянию супруги с лишним весом – без особого, правда, успеха. Пауль подозревал, что Николас согласился с ним встретиться еще и потому, что это был благовидный предлог пообедать пораньше.
- Дорогой мой, как ты? – Николас, шумно отодвинув стул, плюхнулся на него и тут же, не успев выслушать ответ, с головой ушел в изучение меню. – Вот! – он ткнул толстым пальцем в аппетитную картинку. - Франкфуртские говяжьи здесь очень неплохи. – Оглянувшись, он подозвал официанта и сделал обстоятельный заказ. – А ты что будешь? – спросил он у Пауля.
- Апельсиновый сок, - ответил тот. Официант, сделав пометку у себя в блокноте, ушел.
- Бедняга, - с деланным сочувствием хмыкнул Николас, - что, в министерстве науки денег совсем нет? Переходи к нам, - он заговорщицки подмигнул, - запомни, друг мой, те, кто владееют архивом, держат за яйца всех остальных.
Пауль вспомнил, как на встрече выпускников Николас, изрядно подвыпив, «по секрету» выболтал ему – в партийном архиве полно доносов на самых высокопоставленных руководителей рейха: пьянки, женщины легкого поведения, растраты… «Помяни мое слово, дорогой Пауль, - говорил он прямо в ухо, - все это лежит до поры до времени мертвым грузом, пока новое поколение зубастых партийцев не решит потеснить старое. И вот тогда начнется…» Пауль в ответ сказал ему покрепче держать язык за зубами. Последовал ли Николас предостерегающему совету и стал ли осторожнее в высказываниях? Скоро это выясниться.
В ожидании заказа Николас болтал, не закрывая рот, о своей работе и о сотрудниках, высказывая снисходительно-покровительственное отношение к ним. Так бы он говорил и обо мне, если бы я пошел работать в архив, мелькнула у Пауля мысль. Перед серьезным разговором он решил дать Николасу насытиться – тогда тот проявит любопытство. Так и случилось – покончив с доброй половиной жареной картошки и большей частью сосисок, Николас, ненадолго положив вилку и нож, наконец, спросил.
- О чем же ты хотел поговорить, мой друг?
- Окончательное решение еврейского вопроса. Что это значит?
