- Эй! – насмешливо окликнула она. – Слышишь меня?
- Слышу, - ответил Пауль, прикидывая – не пождет ли обед еще? – но все же взял себя в руки: не так много у них осталось времени.
Стол в гостиной, похоже, переехал сюда из какого-то рыцарского замка: громоздкий, из темного дуба, с толстой столешницей, явно рассчитанной на удары по ней тяжелыми кубками и кружками. Стулья, задвинутые под него, были под стать столу.
- А может, устроим пикник на поляне? – неожиданно для самой себя предложила Рива, поглядев на стол.
Пауль с удовольствием согласился. Они постелили скатерть под высокой сосной, где травы почти не было, разложили на ней сыр, хлеб, картошку с тушеным мясом в горшочках, ржаные булочки, масло. Бокалы наполнили чистейшей водой из колодца.
- Чем я могу помочь тебе? – спросила Рива, когда они утолили голод. Она видела, что Пауль озабочен и украдкой посматривает на часы.
Он ответил не сразу.
- Мне надо выяснить кое-что, - наконец, сказал Пауль. – Я сделаю это в ближайшие дни. И потом решим, что нам делать дальше.
- Что ты хочешь узнать? – немного помолчав, спросила Рива.
Пауль колебался – стоит ли беспокоить ее еще и этим? Но все же решил – она должна знать, почему он оставит ее на два дня. Пауль рассказал ей о встрече с Николасом и о том, что тот рассказал.
Рива глубоко вздохнула.
- У нас давно подозревали, что с этим переселением на восток что-то неладно. Папа как-то пытался связаться с двоюродным братом, которого вроде как увезли туда.
- Получилось?
Рива покачала головой.
- Нет. А потом, когда заговаривали о его судьбе, отец переводил разговор на другую тему.
- А мама?
- Она считала, что эти страхи ей знать не нужно. Знаешь, как принято иногда: женщина занимается семьей, а мужчина отвечает за отношения с внешним миром. Так было и у нас. – Она печально улыбнулась. – А потом мир занялся всеми нами, и мужчинами, и женщинами. И даже детьми.
- Рива. – Пауль неожиданного для самого себя решил сказать то, что откладывал эти дни: не знал, как подступиться к трудному разговору. – У тебя нет документов, и официально ты погибла. Если жить здесь, в Германии, придется доставить поддельный паспорт и придумывать легенду. Это первый вариант.
- А второй? – тихо спросила Рива.
- Бежать за границу.
Девушка, недолго помолчав, спросила:
- А что будет с родителями? Мы сможем их вытащить?
Пауль отрицательно покачал головой.
- Боюсь, что нет. И любая попытка сделать что-то вызовет подозрения на твой счет.
Рива спрятала лицо в ладонях. Пауль обнял ее, прижал к себе и тихо сказал:
- Мы должны спасти тебя. Это лучшее, что мы можем для них сделать.
Пауль вновь украдкой взглянул на часы: надо идти, если он хочет успеть на поезд в Берлин.
- Тебе пора, да? – спросила Рива, заметив его взгляд.
Пауль кивнул. Как и в прошлый раз, Рива проводила его до тропинки.
- Мы справимся, - сказал Пауль, обнимая ее на прощание, - я обещаю.
Маму Пауль нашел в саду.
Сад этот занимал большую часть двора за небольшим двухэтажным особняком, выстроенным прадедом Пауля больше ста лет назад, и ставшим с тех пор родовым гнездом Мартинов. Когда-то в нем было многолюдно, но сейчас в особняке жили лишь Пауль с матерью и садовник, разделявший безрассудную страсть отца Пауля к выращиванию пино на севере Германии. Каждый сентябрь они торжественно замеряли уровень сахара и убеждали друг друга, что следующее лето будет удачнее нынешнего. На рождество подавалась неизменная бутылочка домашнего вина – гости выпивали по одной рюмке, из уважения к хозяину старясь не морщиться от кислого вкуса, а затем переходили к более приятным напиткам. Бутылку допивали отец с садовником, уверяя всякого, кто готов был слушать, что бодрящий вкусовые рецепторы освежающий аромат весьма интересен, оригинален и когда-нибудь отвоюет себе место в винных погребах Европы.
Когда отец умер, компанию садовнику составила мама, желая поддержать традицию, заведенную супругом. Время от времени она позволяла себе напомнить Паулю, что надо бы проявить интерес к винодельческим традициям семьи, хотя бы из уважения к сединам старого Вальтера, служившего отцу всю жизнь. Пауль обещал, но быстро забывал об этом в повседневной суете.
-Попробуй! – Эльза, выбрав кисть поменьше, аккуратно срезала ее с дерева и протянула Паулю.
- Вкусно, - похвалил Пауль, перекатывая во рту брызнувшую кислым соком ягоду и изображая удовольствие, - хорошо освежает.
Эльза вздохнула.
- Не обманывай меня, я же вижу. Солнца в этом году было мало. – Она забрала у сына кисть и, выбрав виноградину побольше, съела ее. – А вот эта вроде ничего! Ну, расскажи, где ты был?
Мать и сын медленно шли по дорожке, огибающей виноградник по периметру. После секундного колебания Пауль спросил:
- Мама, ты давно была в охотничьем домике?
Та удивленно взглянула на сына.
- В той мрачной избушке посреди соснового бора, где твой отец выманивал из нор бедных лисиц? – Эльза передернула плечами. – Давно. Никогда ее не любила. Слава богу, ты не подвержен этой прискорбной страсти к охоте.
- Я хотел попросить тебя, - сказал Пауль, - если ты вдруг захочешь туда съездить в ближайшее время… не делай этого, ладно?
- Почему?
- Так надо. Просто прошу тебя.
Эльза, недолго помолчав, ответила.
- Хорошо, если ты просишь. Но скажи мне – это из-за девушки? Ты с кем-то встречаешься? Если так, охотничья избушка – не лучшее место для таких встреч. Лучше приводи ее сюда. Даю слово, мы со старым Вальтером не будем вам мешать.
И ты хотел скрыть что-то от матери, мелькнула у Пауля мысль, какая наивность.
-Я не могу сейчас сказать, мама, - ответил Пауль.
Эльза бросила на него взгляд – ее сын выглядел слишком серьезным для молодого человека, занятого романтическим приключением.
- А что с Ривой? – спросила она. – Я помню ее, хорошая девушка.
Пауль молчал несколько секунд – он не думал, что говорить неправду матери будет так трудно.
- Она умерла.
- Боже мой, - воскликнула Эльза. – Умерла? Как же это случилось?
- Несчастный случай. На работе.
- Несчастный случай? – повторила Эльза. – Но она работала в бюро, переводчицей. Какой там может быть несчастный случай?
Пауль почувствовал раздражение к матери – неужели она не видит и не слышит, что происходит в стране? Впрочем, одернул он себя, ты ведь сам недавно был таким же – пока беда не коснулась того, кого ты любишь.
- Они уехали, мама, ты разве не помнишь? – сказал Пауль. – Уехали в Равенсбрюк, там у них новая работа. Я узнал от ее родителей.
Эльза, покачав головой, глубоко вздохнула:
- Какое несчастье! Прямо не верится.
Остановившись, она обняла сына и прижала его к себе.
- Мне очень жаль, Пауль. Правда, очень жаль. Давно это случилось?
- Вчера.
- Когда похороны? Ты поедешь?
- Там все сложно, мама. То место, где они жили, оно… оно особенное. Так просто туда не попасть.
Эльза кивнула.
- Мама, мне надо уехать на два дня. Вернусь поздно вечером в субботу, или уже во воскресенье.
- Куда же ты? Снова не скажешь?
- По делам, - ответил Пауль, - долго объяснять.
Завершив обход небольшого сада, они подошли к калитке в кирпичной стене в рост человека, отделявшей сад от улицы.
- Когда ты был маленьким, любил убегать отсюда на свободу, помнишь? – спросила Эльза.
Пауль кивнул.
- А как же, помню. Особенно перед занятиями по латыни. Правда, потом было стыдно.
- Ты совсем вырос, - печально сказала Эльза, - у тебя взрослые дела, о которых ты не хочешь рассказывать матери.
Пауль улыбнулся.
- Так всегда и бывает, мама. Ты сама это знаешь.
Пауль гнал свой фольксваген по автобану Берлин – Варшава, выжимая под сотню километров в час. На заднем сиденье лежала «Лейка», с которой Пауль научился обращаться еще подростком, делая снимки для гимназической газеты. Если Николас прав, и в Собиборе действительно был пересыльный лагерь, да еще с крематорием, должны остаться следы. Наверняка есть люди, которые что-то слышали и видели. Захотят ли они говорить с ним? Пауль не знал. Но он должен был выяснить правду.
