Шаги я услышала сразу, но подняться просто не было моральных сил. Сегодняшняя ночь всем далась нелегко, но окружавшие меня мужчины не раз видели смерть, а я сталкивалась с нею всего однажды, когда из морга привезли тело отца, такое знакомое и в то же время совсем чужое, закрытые глаза того, кого привык видеть, с лукавым прищуром пугали и отталкивали, а я стояла в ногах и смотрела в… последний раз. Сегодня — Кариш, я тоже стояла и смотрела, да, я вогнала нож в шею шарга, но если бы рядом оказался второй, я, наверное бы даже не пошевелилась, потому что не могла оторвать взгляда от стекленевшего взгляда умирающего у моих ног мужчины. Сейчас я не боялась, знала, что рядом только кто-то из своих, и, наверное, поэтому не подняла головы, не посмотрела ему в глаза. Но вряд ли бы это что-то изменило…
Его руки взяли меня за плечи и вздернули на ноги. Я хотела обернуться — мне не позволили. Но уже сейчас я знала, кто прижимает меня к груди, нет, не обнимает, объятием этот захват назвать трудно, именно прижимает, вдавливает в свое тело, чтобы почти сразу почувствовать отклик мужского естества. Я не сразу поняла, что именно со мной делают, но сейчас, почувствовав спиной его восстающую плоть, рванулась. Он был к этому готов. Его руки не дали мне шанса даже отодвинуться, а вот с мужским достоинством это, наоборот, сыграло опасную шутку. Я сразу почувствовала, как напряглось его тело, как полностью готовый член натягивает ткань штанов. Сейчас я жалела, что сама сняла длинный камзол и у ручья сидела только в рубашке, тонкая камиза не защищала грудь, а лишь прикрывала ее тонким слоем батиста, а рубашка лишь натянулась на теле, обтягивая все мое женское богатство. Руки мужчины выдернули из брюк рубашку, чтобы сразу вновь прижать меня к себе, одновременно расстегивая ширинку моих брюк. Я изловчилась и укусила держащую меня руку, но он даже не ослабил захвата, а лишь сильнее придавил меня к мшистому камню, наклоняя и прижимая своим телом. Тяжело дыша, я, пытаясь вырваться из его стального захвата, рвалась, елозила, а он… Он, гад, даже не запыхался, мало того, успел даже спустить штаны. Чтобы я не вырвалась, он одной рукой придавил мои руки к камню, тем самым заставив наклониться, и одним движением воткнулся, ворвался в меня, исторгнув шипящий стон боли и отчаянья.
Я не понимала происходящего. Не первый день мы в пути, не один раз я просыпалась с ним рядом и ни разу не видела в его глазах даже намека на желание, чаще неприятие и отвращение. И именно сейчас, в минуты боли и отчаяния, ему вдруг потребовалась сексуальная разрядка? Я не понимала, мозг отрицал, но вот он резкими, рваными движениями вбивается в мое тело, а я, сцепив зубы, стою не в силах вырваться из его хватки. Ему не понадобились прелюдии, он не прикоснулся к моему телу, только спустил брюки с обоих. Первую минуту я еще могла трезво мыслить, чувствовать плечом его ровное дыхание и негодовать, но дальше меня накрыло, нет, это было не предчувствие оргазма, хотя и я чувствовала каждый его толчок, но вряд ли насилие может доставить удовлетворение. Внутри меня нарастало ощущение наполненности и с совершаемыми мужчиной действиями оно вряд ли имело что-то общее. Казалось, я полый сосуд который наполняется содержимым, и его член — поршень, что нагоняет в меня это содержимое огромным насосом. Я почувствовала, как мужчина сзади меня начинает тяжело дышать, как его тело напрягается, но у меня появилась своя задача. Сосуд внутри меня треснул, заполняя всю мою сущность странным светом, который рвался наружу, разрывал мою оболочку, заставляя все сильнее сжимать зубы и уже не мужские руки держали мои, а я сама вцепилась в мох, и скрывавшийся под ним камень крошился в песок под моими пальцами. В глазах темнело, но я держала свою суть, не давая ей выплеснуться, укрывая от чужих глаз. Мужчина сзади меня содрогнулся, рваный рык вырвался из его горла, чему он, видимо, удивился, поскольку отпустил меня, но потом вновь взял за руку, чтобы нажать на кнопочку тшера. Уже привычное ощущение свежести вновь окутало меня, но это не радовало. Я как была, со спущенными штанами и сбившейся рубашке повернулась к нему лицом. Нет, в его глазах я не видела чувства вины или хотя бы удовлетворения. Нет, они были холодны и лишь где-то внутри, спрятанная за семью замками, проглядывала эмоция, которую я едва смогла разглядеть и если бы не капелька пота над губой и сбившееся, рваное дыхание, я бы даже не подумала, что этот мужчина сейчас хладнокровно насиловал мое тело. В душе раненой птицей рвалась боль, но я не стану показывать ее этой твари. Поймав момент, когда он потянулся застегнуть свои штаны, я одним резким движением влепила ему пощечину со всей силы, вложив в этот удар всю свою ненависть, страх и боль, все унижение, что я сейчас испытала, лежа на этом камне. Он даже не дернулся, отклоняясь, не потер ноющую щеку, просто развернулся и ушел, оставив меня глотать слезы и глушить странное новое чувство, что углем жгло в груди. Жгло до боли, совершенно иррационально, ведь я не чувствовала ничего до сих пор, казалось, моя грудь — разверстая рана: она не кровоточит, но от этого не менее болит. С трудом встала и оправила одежду. На негнущихся ногах я направилась в лагерь, с отвращением понимая, что каждый из мужчин, что собрались там, знал, куда и зачем ходил их граф.
В лагере царило оживление: Шарун наскоро готовил завтрак, остальные прилаживали между двумя лошадьми носилки, стараясь сдвинуть их как можно ближе, ведь даже для двух всадников, едущих рядом, нужна весьма широкая тропа, а для двух лошадей с носилками между ними необходима дорога, иначе по лесу не пройдешь. Я кинула взгляд на графа, который беседовал с Леем, тот все еще лежал у корней большого дуба. Выглядел он не очень: бледное лицо, туго перетянутое плечо, капли пота на лбу, но мне сейчас было не до того, собственная боль терзала меня ядовитой змеей, капала ядом на разверстую рану, прижигала солью. Я шла, глядя перед собой остановившимся взглядом. Лей приподнялся на здоровом локте и с тревогой смотрел на меня, граф же стоял спиной и я уловила его последние слова, адресованные магу:
— Она пустышка, Лей, — он говорил тихо. — Если не выберемся отсюда как можно быстрее, мы обречены.
Но маг почти не слушал его, он следил за мною. Я тоже не слушала слов, я шла вперед. Остановившись в шаге от мага, вперила пустой взгляд прямо ему между глаз и видела, как он поморщился.
— Рина, — я не услышала, лишь почувствовала движение губ поняв, что он произнес мое имя, но сама была сосредоточенна только на одном — сказать, что хотела, и не сорваться в истерику.
— Выпусти Огонька, — непослушными губами произнесла я, едва сдерживаясь от стона, в груди нестерпимо жгло и даже ненависть и отвращение после совершенного насилия отошли на второй план. На графа я не смотрела — чувствовала затылком его взгляд, но повернуться и встретить его глаза в глаза банально не хватало смелости. Хотелось вцепиться ему в лицо или дать между ног, но ни того, ни другого я не сделала. Лей недоуменно смотрел на меня, и я повысила голос, уже не прося — приказывая:
— Выпусти саламандру…
Лей понял. Осторожно вытянул руку и живой огонек полыхнул тонкой струйкой из перстня, перетекая по жухлой траве прямо в костер. И — о, чудо! — ни одна из травинок, которых коснулось живое пламя, не полыхнула, не задымилась, а я рухнула на колени прямо перед огнем и требовательно посмотрела в пылающее личико огненной ящерке.
— Почему ты мне не сказала? — мой голос прозвучал, наверное, излишне требовательно, но мне было все равно. Я даже не попросила поставить защитный контур, но, судя по тому, как все продолжали заниматься своими делами, совершенно не обращая на меня внимания, то Огонек догадалась сама. — Почему? — почти простонала я, закрывая лицо руками, с трудом выдавливая из себя слезы, понимая, что только так я смогу избавиться от тугого комка в груди. Но слезы не шли, а боль все нарастала.
— Потому что они не собирались использовать тебя как кашасеру, — потупив глаза, ответила саламандра. — Потому что для тебя это неприемлемо, и они это понимали…
