— А как ты думаешь, — безжалостно продолжил Мао Ичэнь, — Небожители меньше любят Небесное Царство? Или смертные меньше любят Земное?
Байху Сяо удержал рвущиеся наружу гневные слова. И лишь вырывающиеся из ноздрей струйки дыма выдавали обуревающие его чувства.
Обуревающую его ненависть.
— Я предупреждаю тебя, Сяо, — сказал Король Демонов, — Я отправляю тебя на границу, чтобы ты отразил возможное нападение Клана Птиц. Но ты не должен поддаваться на провокации. Ху Цзиньпьен прекрасно знает твой нрав. Он знает, что лучший способ победить тебя — это заставить действовать безрассудно. Поэтому он неизбежно расставит ловушки и постарается заманить тебя в них.
— Благодарю вас за науку, Ваше Величество.
В голосе генерала звучал едва уловимый сарказм, но Мао Ичэнь предпочел не заострять на этом внимание.
— Отправляйся в путь, — приказал он.
И лишь тогда, когда Демон-Тигр покинул покои, Мао Ичэнь вернулся к декоратору. Его приказ был лаконичен: желал он, чтобы младший подготовил обновленный образ его спальни, выстроив концепцию вокруг одного-единственного элемента, который необходимо поместить на самое видное место. Двухвостый лис принял этот приказ без удивления поначалу: так часто поступали знатные демоны, завоевав в очередной битве особенно престижный трофей. Младший не сомневался, что девятихвостый лис мог заполучить нечто подобное в Земном Царстве, — но увиденное повергло его в недоумение.
Элементом, вокруг которого Король Демонов желал выстроить образ своих покоев, было шелковое полотнище с картиной цветущих вишен, отрисованное в нежно-розовых тонах в характерной манере Клана Цветов Небесного Царства.
Глава 2. Бог Войны отдает дань памяти
В отличие от Земного Царства, в Зале Предков Небесного Дворца поминальные таблички всегда несли на себе образ того, кому были посвящены. С недоступным большинству смертных мастерством скульпторы Небесного Царства воссоздавали на барельефе черты того, чью память почитали: так как тела небожителей после смерти распадались золотой пылью, образ на поминальной табличке оставался единственным способом для близких взглянуть в лицо умершему.
И сейчас очень странные чувства испытывала Инь Аосянь, глядя на запечатленное в камне собственное лицо.
Глядя на лаконичную надпись:
«Четвертый Бог Войны»
— Тогда, после Формации Развеивания Духа, — нарушил молчание Хен Чанмин, — Все считали, что ты мертва. Поэтому Его Величество повелел создать эту табличку. В память о твоем подвиге.
— О моем подвиге… — как-то отрешенно повторила девушка.
Снова и снова перечитывала она иероглифы на табличке, как будто смысл их ускользал от неё.
«Четвертый Бог Войны»
— Прости, — повинился наследник Светил, — Тебе, наверное… Больно вспоминать о том, через что ты прошла.
— Воспоминания причиняют боль, — не глядя на него, откликнулась Аосянь, — Но эта боль — неизбежная цена. Цена памяти, Хен Чанмин. И если мы не готовы её платить, то не имеем права на все то, что наша память дает нам.
На воспоминания о своей самой лучшей весне… Этого она не сказала.
Он бы не понял.
— Ты всегда была сильной, А-эр, — ответил наследник Светил, — Ты всегда была сильнее меня. Даже когда ты была простой Феей-Бабочкой. Знаешь…
Он перевел взгляд на барельеф.
— С самых твоих похорон я ни разу не нашел в себе сил прийти к твоей поминальной табличке. Как будто сделать это — значило бы признать, что ты мертва. Вместо этого я искал тебя в Алой Реке и в трех мирах.
«И нашел», — мысленно добавила Аосянь, — «А найдя, успокоился и даже не понял, как отчаянно я тогда нуждалась в помощи!»
Но не сказала ему об этом. Она не выдала своей слабости тогда.
И тем более не желала выдавать её сейчас.
— Скажи мне, Хен Чанмин, — спросила она вместо этого, — Когда ты отыскал меня… там, где отыскал. Кому ты рассказал об этом?
— Цзи Чжаньлао, патриарх твоего клана, взял с меня обещание рассказать ему первому, если я что-нибудь узнаю. В обмен на это он рассказал мне об… опасности, которая тебе грозила.
Хен Чанмин отвернулся.
— Прости, А-эр. Я не могу рассказать, что узнал от него. Я связан обещанием. Но я могу заверить тебя, что сейчас опасность миновала. Баланс не нарушен, и каждый из нас снова исполняет свою роль.
И Инь Аосянь не сказала ему, что уже знает, о чем идет речь. Что Мао Ичэнь рассказал ей все то, что друг детства столь неумело пытался скрыть.
О сущности Бога Войны — и о цене этого пути. О том, что победа над Королем Демонов всегда оплачивается жизнью. О том, как когда-то он пытался обойти закон мироздания.
И о том, как Цзи Чжаньлао вонзил ему нож в спину — тогда, полтысячелетия назад.
— Когда ты говоришь «прости», — сказала она вместо этого, — Это слово звучит так легко. Вы все говорите его так легко.
Хен Чанмин не понял, о чем она. А Инь Аосянь вспоминала вечер в поместье Цзянь, — тогда, в день ссоры из-за убитых пиратов. Вспоминала, как путанно изъяснялся тогда всевластный Король Демонов. Как успокаивал себя, перед тем как решиться на отчаянный шаг.
Перед тем как в первый и единственный раз сказать ей «Прости».
— Скажи мне, — спросила девушка, чувствуя, что еще немного, и она расплачется при свидетелях, — В каких отношениях Цзи Чжаньлао и Ху Цзиньпьен?
— Они враждуют, — уверенно ответил наследник Светил, — После твоей победы над Королем Демонов Клан Цветов сильно поднялся в статусе, и Цзи Чжаньлао занял пост доверенного советника Его Величества. Однако Клан Птиц нанес тяжелый удар по его позициям, когда братья-сорокопуты вернулись из Земного Царства. С вестью о…
Он запнулся.
— О тебе и Короле Демонов. Ты должна знать, А-эр, что Ху Цзиньпьен поддерживал версию о твоем предательстве. Сейчас, после битвы в Лицзяне, он присмирел. Но до конца он тебе не доверяет.
Инь Аосянь промолчала. Она не стала говорить о том, чего не понял Хен Чанмин.
О том, как вообще братья-сорокопуты оказались в поместье Цзянь после того, как он рассказал о её выживании патриарху Цветов.
Как вышло, что узнал о нем один, а убийц подослал другой.
— Оставь меня одну, — попросила девушка, — Я хочу немного поразмышлять наедине с собой.
Не был Хен Чанмин уверен в том, что это правильно, — но все же повиновался. Фея-Бабочка дождалась, пока он уйдет. Дождалась, ибо не желала, чтобы он или кто-либо еще слышал то, что она собирается сказать.
Преклонив колени перед поминальной табличкой, Инь Аосянь прошептала:
— Покойся с миром, Четвертый Бог Войны.
Укрепления Клана Птиц являли собой зрелище необычайное. Все небожители полагали основным «архитектурным стилем» платформы, парящие среди облаков, но лишь Клан Птиц понимал в полной мере условность такого понятия, как притяжение земли, — в мире, где земли просто не было.
Поэтому платформу Клана Птиц представляли собой остовы сфер из пересекающихся колец. Когда кто-либо становился на платформу, низ располагался у него под ногами, — даже если на противоположной стороне кольца все было с точностью до наоборот.
Это сложно было представить.
Это сложно было описать.
Но еще сложнее было к этому привыкнуть.
Несмотря на это, Инь Аосянь постаралась сохранить невозмутимость, прибыв на приграничное укрепление. Она знала, что многочисленные воины Клана Птиц наблюдают за ней, и полагалась на свои крылья не только как на средство избежать падения при неосторожном шаге, но и как на то, что роднило её с хозяевами крепости.
Что помогало не чувствовать себя чужой.
Одетый в серебряные доспехи, Болао Гао ждал её на краю платформы. Хотя дух сорокопута был предупрежден о её прибытии, видно было, что сейчас он чувствует себя не в своей тарелке.
Что избегает он её взгляда.
— Аосянь, — начал было он, — Я…
Инь Аосянь прервала его, церемонно поклонившись:
— Бог Войны приветствует командующего аванпостом. Доложите обстановку, командующий Болао.
