Змей на моём плече отражался в стекле рядом со мной, парил близко к моей щеке. Казалось, он смотрел в зеркало вместе со мной, прижимаясь головой поближе. Или, может быть, словно втискиваясь в кадр для фотографии. Что-то в этом маленьком существе заставило меня улыбнуться. Было приятно иметь какую-то компанию во всём этом, даже если это были, в некотором странном смысле, просто я сама и самый странный воображаемый друг на свете.
— Как мне тебя называть? Мне нужно имя для тебя.
— Твоя работа — давать имена, а не моя. Ты видишь вещи во сне, они становятся реальными, ты даёшь им имена. Это твои создания. И я тоже.
— Невероятно раздражает, что ты знаешь то, чего не знаю я.
— Твой выбор, а не мой. Ты могла просто принять всю силу, которую тебе дали Древние, и потерять рассудок. Но ты решила держать меня отдельно, чтобы оставаться собой, ну, собой.
— Может быть, было бы проще, если бы я больше не была собой.
— Проще — это точно. Но... совсем не так хорошо. Никто бы этим не был доволен. Ни ты, ни Древние, ни Самир.
— Почему Древним важно, что я всё ещё я? Они сделали это со мной.
— Понятия не имею. У меня есть только теории.
— Какие именно?
— По одному вопросу за раз. Ты и так уже слишком много кричишь.
Я закатила глаза.
— Тебе всё равно нужно имя.
— Ну так дай мне его уже.
Подумав какое-то время, я выдохнула.
— Как насчёт Горыныча? И это кажется уместным. Учитывая, что ты змей.
— Горыныч. Мне нравится. Горыныч. — Он радостно взмахнул хвостом. — Я — Горыныч! Горыныч, Горыныч, Горыныч...
Змей пробовал новое имя на вкус, и он распушил жуткие перья своих крыльев, словно птица, демонстрирующая своё оперение.
Я поймала себя на том, что улыбаюсь тому, насколько странно милым было это маленькое существо, и вернулась к созерцанию своего отражения и бирюзовых меток, украшающих моё лицо.
Из-за этих письмен казалось, будто я заснула на уроке математики, и какой-то начинающий визажист со сверхтонким маркером слишком увлёкся. Может быть, если бы всё было иначе, я бы рассмеялась. Может быть, я была бы как-то рада почувствовать, что наконец-то нашла своё место в этом дурацком мире, в который меня затащили.
Может быть, я бы испытала облегчение от того, что больше не изгой и не аномалия, не в постоянной опасности. Может быть, я меньше боялась бы всего и всех постоянно.
Может быть.
Если бы это был любой другой цвет, а не те лазурные тона, что украшали моё лицо.
Гриша точно будет смеяться надо мной, это уж точно. Хотя не так сильно, как если бы я решила носить тот уродливый кусок бирюзы на лице. Я улыбнулась, несмотря ни на что, думая о том, как Гриша будет показывать пальцем и хихикать надо мной, когда мы увидимся в следующий раз.
Слёзы грозили хлынуть и защипали глаза. Я скучала по другу и надеялась, что с ним всё в порядке. Я вытерла слёзы тыльной стороной ладони и положила зеркало обратно на столик лицевой стороной вниз. Внезапно я поняла, что Горыныч исчез. Существо просто растворилось в воздухе, словно его никогда и не было. Секунду спустя я поняла, почему.
— Здравствуй, моя дорогая.
Вечный нож, завёрнутый в бархат, — я узнала этот голос. Он был знакомым и пугающим одновременно. Обернувшись, я увидела мужчину, появившегося в центре комнаты. Одетый вечно в чёрное, металлическая маска поблёскивала в янтарном свете над головой. Прекрасный и устрашающий, как пантера.
Что я могла ему сказать?
Что, чёрт возьми, я хотела ему сказать?
Половина меня чувствовала переполняющее облегчение и хотела броситься к нему в объятия. Другая половина напоминала мне, что теперь всё по-другому. Его приветствие было нечитаемым, лишённым эмоций в любом направлении. Ни угрожающим, ни мягким.
Я внимательно наблюдала за ним, и долгое мгновение мы просто стояли так. Наконец я не выдержала. Пока я прокручивала в голове всё, что со мной случилось, слёзы снова угрожали хлынуть.
— Привет, — слабо поздоровалась я в ответ.
Он молча стоял, наблюдая за мной. Я сказала первое, что пришло в голову.
— Самир, они убили меня. Я.… я умерла.
— Я знаю.
Пальцы его обнажённой, без перчатки руки дёрнулись, словно желая за что-то схватиться. Я поняла, что его поза была напряжённой, скованной и настороженной. Может быть, он тоже не знал, чего ожидать. Может быть, он не знал, что я всё ещё я. Я осознала, что, вероятно, шансов, что я потеряла рассудок, было больше, чем обратного.
Я чувствовала себя одинокой. Испуганной. В ужасе. От него, и всё же от всех остальных ещё больше. Я сделала шаг к нему, прерывисто и неуверенно. Я хотела, чтобы он обнял меня. Хотела почувствовать его руки вокруг себя. Но теперь я была сновидицей. Единственной в мире, который был на грани забвения из-за того, что сделал Самир. Я не знала, желанна ли я всё ещё.
— Прости меня, — сказала я едва слышно.
— За что же?
— Я пыталась убежать. Я пыталась спрятаться. Они настигли меня. Каел, он... — Я осеклась, пытаясь запихнуть воспоминание глубоко внутрь. — Я была мертва. А теперь я не мертва. А теперь вот эта чушь. — Я показала на своё лицо.
— О, моя стрекоза... — Самир раскрыл руки навстречу мне.
Даже не задумываясь дважды, я бросилась вперёд и в его объятия. Он поймал меня, крепко прижав к себе, и рука обняла мою голову, прижимая к его груди.
— Только ты могла бы извиняться передо мной за то, что другие сделали с тобой, моё прекрасное, чудесное, глупое создание.
Я обвила руки вокруг него и держала так же крепко, как и он меня. В его голосе была теплота, нежность, которая удивила меня. Что бы ни случилось дальше, что бы ни изменилось — по крайней мере, у меня будет этот момент.
— Это я потерпел неудачу. — Самир прижался металлической щекой к моей макушке. — Я не смог защитить тебя. Я был глупцом. Я ослабил бдительность, полагая, что мы в безопасности. Я верил, что остальные пришли к пониманию, что ты не хранишь глубокой и опасной тайны. — Его руки на миг сжались крепче при этих словах. — Пожалуйста, прости меня.
Я повернула голову, чтобы посмотреть на него, и он приложил свой лоб к моему.
— Прощать нечего. Каел тот, кто убил меня. Сайлас был в этом замешан, так ведь?
— Да.
— Я идиотка. Я думала... — Я осеклась и устало вздохнула.
— Дружба быстро рушится перед лицом паранойи. Поверь мне.
Я поёжилась, снова ощутив укол предательства.
— Тогда они виноваты. Каел убил меня. Не ты.
— Ты — чудо. Более чем в одном смысле, как оказалось. — Он поднял свою обнажённую руку, чтобы обхватить мою щёку, медленно проводя подушечкой большого пальца по ней. Я поняла, что он обводит одну из бирюзовых линий, которые теперь были на моём лице.
Напоминание о том, что теперь я была той самой вещью, которой он так жаждал во время Великой Войны, скрутило страх в моём животе. Мои руки сжались на его пальто, даже когда он сам был источником моего страха. Я прошептала, не в силах говорить громче.
— Ты собираешься убить меня теперь?
— Нет. Ни сейчас, ни когда-либо. Я никогда не отниму твою жизнь, Нина. Ты дороже мне всего на свете.
— Какая часть? Я или это? — Я снова указала на бирюзовые чернила.
— Я бы солгал, если бы не сказал, что и то, и другое, — сказал он с усталым вздохом. — Ты боишься того, что я сделаю с тобой, теперь, когда ты — то самое, что я стремился воскресить, что я изгнал из этого мира так давно.
— Вроде того, да. Ты меня винишь?
— Ни в малейшей степени. Это означает, что ты мудра. И всё же ты не отшатываешься от меня, не прячешься от меня и не отвергаешь моих прикосновений. Ты всё ещё доверяешь мне, моя стрекоза?
Вот он снова называет меня стрекозой. Он никогда раньше не называл меня так. Самир обожал называть меня множеством ласковых прозвищ, но это было новым. Его тон был полон надежды, напряжённым, но, казалось, смирившимся. Словно он уже знал мой ответ.
Доверяю ли я ему?
Когда-то доверяла.
Но теперь всё было иначе. Разве нет?
