Прозвучало это громко, пафосно и совершенно по-идиотски. Я снисходительно поглядела на пылающего праведным гневом юношу. Он и сам уже понимал, что сказал глупость, но понимал также, что он прав, и это несоответствие смущало его.
— Ну давайте, расскажите всем, что принцесса Галлии, дочь лорда Браенга три месяца болталась по Славии в мужских портках, писала письма под диктовку финансового инспектора и порой ночевала с ним в одной комнате, — весело сказала я. — А еще она уложила четырех разбойников на тракте, чем спасла вашу никчемную жизнь. Вы сами-то понимаете, насколько это нелепо?
— Из всего этого нелепо только одно, — цинично ответил Талли. — Что какая-то баба, пусть и в мужских портках, три месяца провела рядом с Ольховым, а он не смог затащить ее в постель. Это, простите, совершенно невероятно, поэтому я признаю, что ошибся в своих заключениях.
— А вы умеете наживать врагов, Талли, — хмуро заметила я. — Это талант.
— Врагов? — поднял рыжеватые брови юноша. — Помилуйте. Я в восхищении. Так поиметь Даромира, на моей памяти, не смогла ни одна женщина.
Я недоуменно моргнула, пытаясь понять, отчего его слова так задевают меня. Противник был достойный, ничего не скажешь. Оставить последнее слово за собой в споре со Стефанией Браенг мог далеко не каждый.
— Уволить тебя, что ли, — задумчиво протянула я. — Нет, дружок. Это слишком просто. Будешь меня терпеть.
— Ага, сейчас, — бодро огрызнулся Талли. — На кой бес мне это надо? Почту, я так понимаю, вам можно доверить смело, а я тогда в архив. Даромир просил ему несколько дел найти.
Я кивнула, распечатывая следующее письмо. Так, что у нас? Денег? Отказать! Нечего государственные средства на ерунду растрачивать!
Талли так и не вернулся — вот бездельник! Я же, обработав большую часть писем, с бодрым настроением, едва ли не напевая, отправилась в свои комнаты, не забыв запереть кабинет. В голове сами собой складывались строчки:
Если у секретаря есть один секрет,
То Дамиру повезло, а может быть, и нет.
Удержать его не смог, Стёпа был хитрей.
Сам Дамир сказал ему: секретарь нужней.
Очень злится кнес Ольхов, жаждет отомстить!
Бывшего секретаря хочет обольстить…
Дальнейшие строки получались совсем нецензурными, в голову лезли поцелуи, веревки, зажатый ладонью рот и отчего-то порка. Дамиру, вероятно бы понравился такой памфлет, но кто сказал, что я ставлю перед собой такую цель? Гаденько хихикая, я записала стишок на листке украденной гербовой бумаге. Обязательно подложу Дару на стол.
На следующий день в кабинете Даромира меня ждал сюрприз: по распоряжению Талли сюда притащили еще один стол — для меня. Какой милый мальчик! Мы с ним, пожалуй, даже подружились, во всяком случае, поводов для войны у нас не нашлось. Я разгребала письма, он закопался в архивные дела. Иногда я спрашивала его совета, а порой он просил меня объяснить значение той или иной фразы.
К вечеру в наш славный канцелярский мирок заглянула ее величество: ей явно донесли, что принцесса Стефания непозволительно много времени проводит вдвоем с секретарём своего супруга. Хотя двери в кабинет были открыты нараспашку, а в коридоре слонялся гвардеец, приставленный наблюдать за мной. Момент ее появления был эпичен: я как раз орала на Талли.
— Ты идиот или прикидываешься? Ты действительно написал в ответ кнесу Градскому, что его предложение по созданию веревочной мануфактуры — полный бред?
— Я про бред не писал, — обиженно говорил Талли. — Я написал, что эта идея не рентабельна.
— Богиня, послала же ты Дару секретаря без мозгов! — сотрясала руками я. — Это же Градский, ты понимаешь? Град-ский! Он умнее тебя, меня и Даромира вместе взятых! Любое его письмо должно немедля доставляться государю, дубина! Ты еще скажи, что все письма из Степи сразу выкидываешь!
Я хлопнула ладонью по столу — верить в злонамеренность Талли мне не хотелось (всё-таки шесть лет Дару служит), но подобный проступок, на мой взгляд, граничил именно с предательством.
— Да ведь Градский — известный вредитель, — кричал в ответ Талли. — Если он — твой родственник, это не значит, что Даромир будет его слушать! Из-за Градского чуть война не началась!
— Положим, не из-за Градского, а из-за его дочери, — уже спокойно ответила я. — И к тому же как началась, так и закончилась. А то ты не знаешь, что его внучка — жена сына степного хана?
— Жена, — фыркнул секретарь презрительно. — Да у него таких жен четыре штуки, поди. Эти дикари…
— Сам ты дикарь, — топнула ногой я. — Аяз — один из самых достойных мужчин, кого я знаю.
— Стефания права, — раздался веселый голос из дверей. — Аяз Кимак — очень милый и благородный юноша. Да и кнес Градский — практически советник государев по сельскому хозяйству. Бумаги будут подписаны на днях. Дар как раз уехал к нему в волость, чтобы лично поглядеть на чудо-мельницу, работающую на дровах.
— Самое главное, степнякам эту чудо-мельницу не показывать, — смутилась я. — Простите за безобразную сцену, ваше величество. Мне крайне неловко.
— Вы просто еще молоды и горячи, ваше высочество, — вздохнула государыня. — Оставьте же несчастного Талли постигать всю глубину его падения и прогуляйтесь со мной в саду, прошу вас.
Я кивнула, закусив губу: спорить с государыней совершенно невозможно, сложила письма и смиренно пошла вслед за ней. Мы вышли в сад. После неласкового марта наступил удивительно теплый апрель, в саду всё зеленело и цвело.
— У тебя так и не сладилось с Даром? — заговорила Святозара совсем не о том, о чем я ожидала. — Ты прости его, дурака. Может, еще и одумается. Главное, знай, что твоей вины тут нет. Наверное, надо было сразу рассказать тебе обо всём.
— О чем? — с любопытством спросила я.
— Дар жениться очень не хотел. Стефа, я тебя прошу, только не злись на него. Жизнь — штука сложная. Дар другую любит.
Я от неожиданности пошатнулась и шумно втянула воздух. Другую? Когда же он успел влюбиться? Неужели его чувства к Латифе глубже, чем мне показалось? Ведь эта женщина — единственная, к кому он возвращался. Странная же у него любовь, если, при чувствах к другой, он уговаривал меня остаться с ним! Врун он, вот так! Просто наплел матери о какой-то женщине, чтобы не посягали на его драгоценную свободу.
— Тебе «добрые люди» ведь рано или поздно расскажут, — продолжала государыня, глядя на меня с жалостью. — Уж лучше ты сразу будешь знать всё, как есть. Дар где-то подобрал пацана в секретари, когда Талли заболел, а оказалось, что это переодетая девчонка. Что уж он в ней нашел, не знаю, но когда она сбежала, как с цепи сорвался. Не ел, не спал — искал ее везде. Люблю, говорит, не могу. Так и не нашел, да оно и к лучшему. Может, и забудет. Ты-то в этой ситуации — просто жертва. Отец у тебя поступил жестоко: мы ведь просили его от брака отказаться, или за младшего моего отдать, но лорда Браенга убедить не удалось, да и его величество Эстебан был полностью на его стороне. Знаешь, Дар — он отца больше взял, чем я думала. Велеслав ведь тоже вопреки всем женился. Как меня полюбил, так на других и не смотрел никогда.
Я судорожно стиснула подол платья. Это просто смешно! Полюбил он! Но какой актер, какой… оборотень! Так виртуозно врать — это надо уметь! А ведь я-то точно знаю — никого он не любит. Любил бы — вот она я. Его жена.
— Ваш сын — просто эгоистичный мальчишка, — выдавила из себя я. — Не уверена, что он вовсе знает, что такое любовь. Впрочем, любит или не любит — какая теперь разница? Брачные метки должны появиться — а иначе люди будут говорить всякое.
— Уже говорят, Стефа, — призналась Святозара. — Даромир ведь ездит везде. И везде его ладони видят. Сейчас хоть перчатки носит, а летом что? Мы с ним, Стефа, разругались, ничего не слушает.
Я пожала плечами — почем я знаю, как он будет выкручиваться? Меня всё равно за порог не выпускают, а слуги и так уже давно сплетничают, что я не мила своему супругу. Спасибо Бажене, просветила.
— От меня-то вы чего ждете, ваше величество? — устало спросила я. — Я ведь ему тем более не указ. Сложно соблазнить мужчину, который этого не хочет.
