И всё закончилось. Джерри упал на колени, опираясь на воткнутый в землю меч. Он хрипло дышал и мотал головой, как контуженный. Его правая рука безжизненно висела вдоль тела. Храм снова превратился в груду развалин, над которой ещё стояла пыль.
— Как ты сделала это? — пробормотал он.
— Какая разница?
Я смотрела на Мени, стремительно уходившего прочь. У самого входа в тёмный переулок он обернулся. Его белое лицо, как луна, светилось в темноте.
— Иди за ним, — приказал Джерри.
— Но… — начала было я. Мне казалось, что Джерри нельзя бросать в таком состоянии в этом проклятом месте. Он был изранен и слаб. А кругом было столько всякой нежити, что…
— Иди, — повторил он. — Если ты проиграешь, тогда уже будет всё равно. Этот мир погибнет и все мы вместе с ним.
Он был прав. Я кивнула и, убрав меч, посмотрела туда, где только что скрылся Мени.
— Этот переулок выведет тебя прямо на Дорогу жертв, которая идёт до самой Жертвенной площади, — добавил Джерри. — Счастливо. Увидимся утром.
— Береги себя, — попросила я и направилась к переулку. Уже у самого поворота я обернулась.
Джерри всё так же стоял на коленях, опираясь на меч. Я подумала, что он уже не сможет подняться. В схватке он потерял свои очки, и я видела его глаза. Его мучило не то, что я бросаю его одного, а то, что он отпускает меня одну. И я поняла, что он встанет и снова сможет драться. Но до утра было ещё так невыразимо далеко.
Вечный спор
Мени исчез. Я осталась одна. Бредя по тёмному, изогнутому полумесяцем переулку, я думала, что будет дальше. Страха не было. Было одиночество и чувство обречённости. И ещё тоска, та неизбывная тоска, которая только заставляет стиснуть зубы и сжать покрепче эфес меча. Потому что ничего не меняется. Как ни сражайся, всё равно рано или поздно опять окажешься в таком мрачном, грязном переулке в одиночестве, а из-за угла будет мерзко ухмыляться всё то же неистребимое зло. И ты снова шагнёшь вперёд, прямо к нему в пасть, потому что иначе уже не можешь. Это момент истины и миг проклятия, сотни и тысячи мгновений из сотен и тысяч жизней сотен и тысяч душ пересекаются в этом переулке. И ничего не меняется. От этого могут опуститься руки. Но остановиться и отступить ты всё равно не сможешь.
Я вышла из переулка. Я не была Лорой Бентли, не была Дашей Северовой, не была даже Лорной Бергарой. У меня не было имени и были сотни имен, потому что я прожила сотни жизней. И всё это время шла одной и той же дорогой. Наконец, она вывела меня на Дорогу жертв.
Я никогда не была здесь. Это была прямая широкая дорога, не мощёная, но утрамбованная многими тысячами ног и колёс земля была тверда, как камень. Низкие халупы и обветшалые накренившиеся дома окружали её зловещим безмолвием. По одну её сторону тянулись самые нищие кварталы Эйка, по другую простирался Лабиринт. У самой дороги была дурная слава, потому что в далёкие и мрачные времена именно по ней вели рабов и пленников, которые предназначались в жертву ненасытному Кусирата. Они все проходили этот путь единожды, в одном направлении — от Храма к Жертвенной площади, и никогда уже не возвращались назад. Теперь мне предстояло пройти их путь, и, кто знает, вернусь ли я обратно?
Странно, что я не стала отгонять эту мысль. Я просто шагнула вперёд. И тут произошло что-то странное. Пустынная дорога вдруг ожила, хотя жизни в ней не прибавилось ни на йоту. Скорее, возникло движение, сперва едва различимый глазом белёсый поток, а затем в этом потоке стали вырисовываться отдельные фигуры, маленькие, хрупкие, худые. Они брели, уныло опустив головы или гордо вскинув их. Прозрачные глаза тоскливо разглядывали дорожную пыль или презрительно щурились на давно умерших поработителей, и ноги, так или иначе, несли их от Храма к Жертвенной площади. Казалось, все они, прошедшие здесь тысячи лет назад за бесконечные, затерявшиеся в истории века, снова нескончаемым потоком шли на свою Голгофу, и мне предстояло влиться в этот скорбный караван оборванных жизней и погубленных душ. Что-то на минуту сжало моё сердце и метнулось в мозгу испуганной птицей, но я продолжила путь, не стиснув зубы, не сжав кулаки. Если нужно, я пройду этот путь с ними. Лишь бы такие шествия остались в прошлом и уже никогда не возобновлялись. И если мне повезёт, то я буду первой, кто вернётся назад.
Я шла по Дороге жертв в окружении призраков, не видевших меня и друг друга. Я с интересом рассматривала их. Хотя их увечья и раны были ужасны, но лица тех, кто не сдался, были поистине прекрасными. Старик, похожий на Хиталоуна, юноша, напоминавший чем-то моего среднего сына в юности, девушка, прекрасная как Психея на полотне Фарги.
Фарги… В тот миг, когда я подумала о нём, вдали вспыхнула белая звёздочка. Там, в нескольких кварталах от меня снова возникло белое сияющее существо, и моё сердце снова дрогнуло, на сей раз от радости. Я была не одна. И мне уже было легче.
Однако он не спешил навстречу, хоть я и прибавила шагу. Это было странно, и неприятное предчувствие шевельнулось в моей душе. Я подумала, что это не Фарги. А кто? Чёрт бы побрал мою подозрительность! Кому нужно торчать в этом жутком месте, да ещё светиться при этом?
Это был не Фарги. Я убедилась в этом очень скоро, когда разглядела в окружении белого сияния такие же белые волосы и нежно-розовое, а совсем не смуглое лицо. Догадка вернулась и оформилась в уверенность, по-прежнему, неприятную. Почему-то я подумала, что лучше б на том углу вообще никого не было.
Он стоял там, благородно бледный и седой с изящным завитком, падавшим на высокий лоб. Необыкновенные тёмные глаза смотрели на меня из-под выпуклых, слегка нависших век. Он был не в джинсах и плаще, а в идеальном белом костюме-тройке с тростью, украшенной серебряным набалдашником. Он был всё так же красив, неоднозначен и невозмутим. Я никогда его не любила, и почему-то именно он был приставлен ко мне в качестве ангела-хранителя и учителя. Он — один из Блуждающих богов, хотя по мне так обычный авантюрист, неизвестно как втёршийся в высшее общество. Ничему особенному он меня не научил, разве что не подставлять спину сомнительным друзьям. Что ж до его статуса ангела-хранителя, так именно его я имела в виду говоря: в беде быть может не оставит, но до беды уж точно доведёт. И если он тут появился, то явно не к добру.
Всё это я продумала чётко, прибавив как можно больше эмоциональной желчи. Он имел дурную привычку читать мысли. Пусть наслаждается.
— Не слишком тёплый приём ты мне оказываешь, — заметил он, даже не поморщившись. Впрочем, для него такие встречи, наверно, были делом привычным. Он пожал плечами. — Как знаешь. Может, ты и права. В конце концов, на сей раз я, действительно, с неприятной миссией. Никто больше не взялся за неё, и её поручили мне, хотя, видит бог, я от этого не в восторге.
Он подождал ответа или вопроса. Я молча смотрела на него. Он вздохнул.
— Мы давно не виделись. В этом не было нужды. Ты прекрасно справлялась сама. Я старался не мешать, хотя наблюдал за тобой. В моих советах ты не нуждалась и в помощи тоже. Высокий уровень… Но наставники всё равно нужны.
— Чтоб приносить дурные вести, — наконец, открыла рот я.
— Чтоб оправлять в слова твои смутные предчувствия, которые ты не желаешь замечать, — с ноткой раздражения произнёс он. — Ты знаешь, что здесь происходит. Кое-что тебе рассказал Фарги. Проблема в том, что игра ведётся очень тонко на уровнях, нам не подконтрольных. Всё меняется мгновенно и кардинально, множество мелочей оказывают фатальное влияние на ход событий и влекут за собой множество вариантов его развития. Никто не знает, что и к чему может привести. Разрыв, который произойдёт здесь, это лишь единичное проявление разрыва в тысячах измерений. В каждом из них Добро и Зло ведут свою борьбу, где кроваво и грубо, где тонко и изощрённо. Влияние каждой победы и поражения может сказаться на ходе всеобщей истории.
Он заметил ироничную гримасу на моей физиономии.
