— Отлично, — пробормотал Арчи, протирая поврежденную щеку. — Мы идем в самое пекло, а я даже не захватил свой пафосный плащ и никто не играет воодушевляющую музыку…
— Я тебе потом нарисую, — буркнул Эд. — И надпись «герой», если захочешь, прямо на лбу.
— Только если золотыми буквами, — вставил Фурки, растирая ладони. — И сзади пускай светится. Так, чтобы все знали, что мы идем спасать их от их же тупости.
Мы не шли — мы врывались. Между рядами, сквозь дым и колдовство. Кто-то уже целился в нас, кто-то готов был срубить нас с плеча, но каждый, кто поднимал оружие — замирал. Может, узнавали. Может, чувствовали. Или просто пугались нашего выражения лиц.
— Стойте! — крикнул я, голосом, в который вложил все: боль, ярость, тоску, власть. — ВСЕМ СТОЯТЬ!
И, как по волшебству, мир затих. Сражавшиеся замерли, изумленно глядя на нас. Жрецы Раунана избавились от масок и смотрели вперед, не веря в то, что мы выбрались из круга зеркал.
Я поднялся на валун, покрытый пеплом, и оглядел их. Раунанцы с одной стороны. Таунанцы — с другой. Готовые ринуться вперед по первому движению. И все с глазами, полными ненависти.
— Я знаю, вы хотите убивать, — сказал я. — Привычка. Адреналин. Вас учили, что враг там, по другую сторону. Что виноваты они. Что ваши дети мертвы, потому что кто-то не так посмотрел или пожелал вам зла…
Я сделал шаг вперед. Ни одного магического жеста. Просто слова. И голос.
— Но ваши дети живы.
Молчание. Кто-то хмыкнул. Кто-то поднял оружие. Один из жрецов где-то тихо выругался. Фурки засопел, а Эд напрягся. И только Арчи усмехнулся — он знал, что сейчас начнется.
— Они ушли. Сами. Из этого мира. Потому что вы так увлеклись своей правдой, своей войной, своими проблемами, что забыли, зачем вообще живете. Они сбежали в мир, где нет этой грязи. Где никто не требует выбирать сторону.
Я огляделся. Ветер донес запахи сражения: гари, крови, потери…
— Вы не победите. Потому что настоящая победа — это жить. А вы тут только убиваете своих. Друг друга и детей в том числе.
Маул, старейшина Таунана, лежал на земле, почти под моими ногами. Он собрал остатки гордости и приподнялся на дрожащих руках, вскинув шею:
— А ты кто такой, чтоб нам это говорить?
Я спустился к нему, приблизился в упор и стал напротив. Мысли путались, но голос звучал ровно.
— Я тот, кто только что вернулся из-за занавесы, что отделяет нас от другого мира. Ада, Рая, как хотите, так и называйте. Я знаю, что ваши дети сейчас там… Я знаю, что они улыбаются. Что смеются. И что не хотят возвращаться. Потому что возвращаться — значит снова видеть, как отцы режут отцов, как матери хоронят сыновей. Вы зовете это честью. Они зовут это — адом.
— А ты? — спросил другой, с раунанской стороны.
— А я зову это — конец. Конец лжи. Конец Ткача. Конец вашей войны. Если вы хотите продолжить — пожалуйста. Но знайте: не за детей. Не за правду. Только из-за своего упрямства.
Фурки бросил в воздух пригоршню пепла. Эд оперся на свой щит. Арчи раскрутил палку, и она загорелась от старой, но знакомой ярости.
— Так что, — добавил я, — либо вы сейчас бросаете оружие, либо я сам достану из зеркала еще одного Ткача. И посмотрим, кто кого.
Ко мне вышел раунанец с алым платком — один из жрецов, теперь без маски, с измученным лицом и дрожащими руками.
— Мы не хотели разрушать, — проговорил он. — Мы призвали Ткача, чтобы… сбежать.
— От чего? — спросил я. — От Таунана? Или от самих себя?
— От боли, — он покачал головой, — от памяти. От наших мертвых. Мы думали, если он создает сны — он сможет подарить мир, где все иначе. Где дети не гибнут, где нет вечной вражды. Нам казалось, что если мир не меняется — мы просто уйдем из него и получим то, о чем так грезили…
— И что случилось?
— Мы забыли, что Ткач питается сном. Он дал нам иллюзии, но начал плести их из нас, вытаскивая наши самые грязные секреты. Он не создал новый мир. Он просто забрал старый, спрятав от нас реальность.
Маул подполз ближе и глухо сказал:
— Значит, мы оба пытались забыть. Только по-разному. А детей мы при этом потеряли.
— Но они живы, — добавил я. — Они нашли свой выход. А теперь наша очередь.
— Нет больше Ткача, — сказал жрец. — Но есть мы. Если забудем, ради чего все было… он вернется. Или кто-то другой станет новым Ткачом.
— Тогда все, — сказал Маул. — Таунан уходит с поля. Эта война — закончена.
— Ты сдаешься? — раунанец сжал кулаки.
— Я выбираю жить, — ответил Маул. — А ты?
Молчание. Раунанец смотрел на него долго, с ненавистью, с сомнением. А потом, будто все внутри него лопнуло, он бросил на землю свое оружие и сказал:
— Раунан — тоже.
Что-то сдвинулось, словно ткань напряженности, которая держала поле, начала осыпаться. Один за другим бойцы опускали оружие, отворачивались, теряли выражение убийц и становились просто людьми. Измотанными. Ранеными. Живыми.
Маул посмотрел на меня:
— Ты сказал, они ушли туда, где нет войны… А мы сможем когда-нибудь туда?
— Если забудете, зачем она вам была нужна, — ответил я. — Может, и да.
Маул кивнул и повернул голову к Раунанцу. Тот прикрыл глаза на мгновенье и отступил назад, освобождая пространство. А потом началось. Кто-то подал руку врагу. Кто-то помог тащить раненых. Кто-то — поднял щит, но не для удара, а чтобы освободить дорогу бывшему сопернику. Один из таунанцев сшивал разорванную рубаху раунанцу, и никто не смеялся. Просто молча делали то, что должны были сделать годы назад.
Мир, в который возвращаться — значит жить. Не сражаться, не убивать, не доказывать, кто прав.
Мы стояли среди выжженного круга, окруженные шепчущей тишиной. Сражение завершилось, пепел еще висел в воздухе, но мир начал дышать по-новому.
Я осторожно спустился с камня. Несмотря на суету вокруг, мне казалось, что мир словно затаил дыхание. Дым еще стелился по земле, пепел лип к ногам, обломки зеркал все еще трещали от жара. Но настоящая тишина сейчас воцарилась внутри нас. Такая тишина приходит только тогда, когда терять больше нечего.
Дэйл решил не возвращаться. Я ощущал, что где-то в глубине меня что-то медленно оседает, словно воронка, которая втягивает воздух в себя. Как будто я вывернулся наизнанку оставив все, что удерживало меня на плаву — там, по ту сторону. Вместе с ним.
Я бы не сказал, что мы были близки, но его молчаливое одобрение, поддержка и даже ярость — заставляли меня двигаться вперед. Если бы не он — меня бы здесь не существовало.
Фурки молчал, сжимая в руке пепел. Эд — стоял рядом, но, казалось, его взгляд был где-то далеко. Арчи просто сидел на поваленном дереве, не отводя глаз от горизонта. Мы все были сломаны, но каждый — по-своему.
— Он бы выбрал вернуться, если бы мог, — вдруг сказал Фурки. — Не сомневаюсь. Просто… он больше не мог.
— Это не конец, — глухо ответил я. — Он не исчез. Он ушел туда, где мог дышать и мог быть счастливым. Не мне его судить…
— Ты уверен, что он в твоем мире? — Эд посмотрел мне в глаза. — Что он в безопасности?
— Я уже ни в чем не уверен… Но он сказал, что так будет лучше, а я привык верить своему наставнику.
— Не поспоришь, все мы иногда предпочитаем поверить ему, а потом расхлебываем…
Арчи поднял голову. Его лицо было пепельным, в царапинах, но в глазах — словно зажегся маленький лучик надежды.
— Я только что связался с Келвари, — сказал он. — Люди… проснулись. Все. Кто был в ловушке сна, кто в страхах… они вернулись. Будто сон ушел. Все живы, здоровы и, надеюсь, теперь ценят реальность сильнее, чем когда-либо.
Я кивнул. Слова ничего не меняли, но все равно согревали.
— Возможно, Дэйл и был этим «кто-то», — сказал Эд. — Слушай, я понимаю, тебе сейчас не до этого, но раз уж ты выбрался… может, теперь у тебя хватит духа быть чуть настойчивее с Марси?
Я вскинул бровь, но не нашелся с ответом. Эд хлопнул меня по плечу:
— А то столько миров спас, а одну девушку — до сих пор как незнакомку зовешь.
