— Почему?
— Не знаю, почему они действуют так, а не иначе.
— Нет, я не о них. Ты сказал, что позволил бы мне тянуть десять тысяч лет. Почему? Просто потому, что не хочешь видеть, во что я превращусь на выходе?
Его тёмные, словно разлитые чернила, глаза встретились с моими и легко удержали взгляд.
— Потому что с тобой я счастлив. С тобой я впервые за всю свою жизнь почувствовал, как пустота внутри меня заполняется.
— Возможно, это алкоголь. Или ты что-то не туда положил по ошибке.
Он рассмеялся коротко.
— Нет. Я имею в виду то, что говорю. — Не дав мне опомниться, он поднялся на ноги, взял меня под руки и поставил рядом с собой. Он был чертовски силён, а я уже начинала чувствовать хмель, поэтому моя реакция была чуть медленнее обычного. — А ты увиливаешь от моих слов.
Да, увиливала. Я пыталась увернуться от них, как от пуль, как от чего-то опасного. Но они попадали в цель, одна за другой. Он боялся; он отчаивался. Он изо всех сил старался сделать всё правильно для меня, несмотря на свою природу. Он любил меня. Я была важнее для него, чем что-либо иное за всю его бесконечно долгую жизнь.
Я веду себя эгоистично.
Чем больше я смотрела на него, на этот страх в его угольных глазах, тем сильнее мне хотелось, чтобы это отчаяние исчезло. Оно причиняло мне боль, пронзало до самой души. Я не знала, люблю ли я этого мужчину по-настоящему, но знала, что он мне не безразличен, и только что поняла, насколько глубоко он задел меня.
Возможно, этого было достаточно.
Я взглянула на бутылку, сделала последний большой глоток и поставила её на пол. Взяла его за руку — за живую — и мягко подвела к самому краю балкона, где не было ограды. Я смотрела на акрополь. На город, которым стал или, вернее, в который вернулся Нижнемирье после долгих лет запустения.
Сделав глубокий вдох, я задержала его на мгновение, а затем выдохнула.
К чёрту всё.
К чёрту абсолютно всё.
Я устала бороться с неизбежным. Что значила я в сравнении со всем этим? Перед лицом целого мира, перед лицом мужчины, прожившего, возможно, сто тысяч лет в одиночестве, какое это имело значение? Я буду с ним… так или иначе. Вопрос лишь в том, сколько моего разума останется при мне, когда всё закончится. Останусь ли я собой.
Пора перестать притворяться, что у меня когда-либо был настоящий выбор.
Этот мужчина отдал ради меня всё, что имел. Обе его ипостаси всё ещё были готовы на любую жертву, без колебаний. А я упрямо цеплялась за призрачную надежду, что в самый последний момент из воздуха возникнет некий тайный выход, чудесное спасение.
Надежда была ядом.
Закрыв на миг глаза, я собралась с духом. Может, всё не будет так уж плохо, как я себе рисовала. Наконец я была готова нарушить тишину.
— Четыре дня.
Он повернул меня к себе, брови его сдвинулись в недоумении. Он не произнёс ни слова, но выражение его лица было полным неверия и изумления.
— Я пойду с тобой к алтарю. Я просто хочу эти четыре дня для себя. Когда срок выйдет, я сделаю это добровольно.
Внезапно Римас опустился передо мной на колени. На лице его были чистейшая радость, неверие и потрясение. Лицо человека, выигравшего джекпот. Нет, человека, у которого был смертельный диагноз, и ему вдруг сказали, что он будет жить, что у него есть будущее. Он обхватил мою талию руками и прижался головой к моему животу, словно боясь, что я исчезну.
Я опустила руки и запустила пальцы в его волосы. Прошло немало времени, прежде чем я осознала, что он плачет. Я приподняла его голову, и он попытался отвернуться, скрыть слёзы. Он выглядел смущённым, словно пристыженным. Он перестал отворачиваться лишь тогда, когда я взяла его лицо в ладони и наклонилась, чтобы поцеловать. Разорвав поцелуй, я нежно смахнула слёзы большими пальцами.
— Прости. Я не плакал пять тысяч лет. С тех пор, как в отчаянии низверг своих творцов в пропасть.
— Технически, плакал. Просто не помнишь этого.
Он игриво проворчал и поднялся с колен. Но трепещущая надежда и счастье не покидали его, светились в глазах.
— Ты — презренный маленький бес, когда выпьешь.
— Во-первых, я не пьяна. Я под градусом. А во-вторых, я всегда презренный маленький бес. — Я взвизгнула, когда он подхватил меня на руки, и снова оказалась выше него, пока он держал меня в воздухе и смотрел снизу вверх, словно я была для него целым миром и всеми звёздами.
Ведь он называл меня своим светом звёзд.
Проклятье.
Будь он проклят за то, что он делал с моим сердцем. От этого не было спасения. Отнегоне было спасения. Безумец или король — он всегда был и будет со мной. Я поцеловала его снова и знала, что не лгу. Я позволю ему взять меня за руку.
Я стану его королевой.
Глава 19
Сайлас
Королевский дворец Акрополя был погружен в утреннюю тишину, когда я стоял на коленях у подножия трона. Его Величество поднялся поздно, и судя по мягкой, непривычной улыбке на обычно суровом лице, причины были самыми приятными. Взгляд его, действительно, казался рассеянным — он смотрел куда-то в тёмные своды тронного зала, будто думая о чём-то ином, о чём-то далёком и сокровенном.
Возможно, это сулило мне удачу. Разговор, который я не знал, как начать, был крайне неприятным. Я понимал, что один неверный шаг — и моя жизнь окажется на волоске. Я отдавал себе отчёт, что существую лишь по милости и прихоти человека, восседающего на чёрном ониксовом троне надо мной. Каждое слово, каждый вздох могли стать последними.
— Говори, Жрец.
Холодный ком ужаса сдавил грудь и отнял голос. Я провел всю ночь и утро в попытках решить, с чего начать. Но теперь, стоя здесь, любая задуманная речь казалась нелепой и смертельно опасной. Слова застревали в горле, не желая звучать.
Моё молчание не осталось незамеченным. Король Всего устремил на меня весь свой интерес, и я почувствовал тяжесть его взгляда.
— Ты встревожен. Ну же, выкладывай. Сегодня утром я настроен благодушно. Тебе будет нелегко это испортить.
О, но я определённо попробую. Подняв голову, я посмотрел на него и решился.
— Можно мне начать с вопроса?
— Не вижу причин отказывать.
— Как поживает Нина?
Он широко улыбнулся, и его лицо озарилось нечастой радостью.
— Она согласилась стать моей королевой. Через четыре дня, когда солнце скроется за горизонтом, она сама подойдёт со мной к алтарю и преклонит колени.
Он сиял. Подобно полководцу, взирающему на победоносную армию, он выглядел ликующим. Я не мог его винить, хотя был глубоко удивлён таким исходом.
А затем, полсекунды спустя, до меня дошёл смысл его слов. Четыре дня. Всего четыре дня. Я редко ощущал холод, но теперь моя бесчувственная кровь будто превратилась в лёд, застыла в жилах. Слова моей жены, говорившей о видении, которое сулило ей смерть ровно через четыре дня, отозвались в моей памяти, точно похоронный колокол.
— Знает ли она, что другие всё ещё в тюрьме? — спросил я тихо, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно и бесстрастно.
Возможно, это будет достаточно осторожным переходом к сути дела. Я не верил, что Нина сейчас не кричала бы и не негодовала против нашего Короля, знай она, что он её обманул. Уж тем более не согласилась бы на такую… капитуляцию. Не такой я знал её.
— Нет. Но скоро это потеряет значение. Ибо тогда она будет служить Вечным безропотно, а их заточение перестанет её волновать.
— Что вы намерены с ними сделать, когда она преклонит колено? — Мне страшно было спрашивать, но ради этого я и пришёл. Мне нужно было знать правду, какой бы горькой она ни была.
— Казнить, разумеется. Я бы сделал это уже сейчас, если бы моя королева была хоть сколько-нибудь сговорчива.
Я склонил голову, пряча лицо. Я даже не стал просить о свободе для жены, ибо знал — её видение было истинным. Кто бы ни послал его, как бы оно ни пришло — не важно. Через четыре дня за ней придёт смерть. От руки посланника сообщения или от руки Владыки Всего — я не знал. Это не имело большого значения. Конец будет один.
