Элисара глухо и угрожающе зарычала и опасно сузила свои янтарные глаза, пристально глядя на закрытое резной маской лицо Каела.
— Поставь меня немедленно, старый дурень.
Каел послушно опустил её на ноги и усмехнулся её искреннему гневу.
— Что ж, пусть будет так. Он полностью твой, делай с ним что считаешь нужным и правильным. Совершенно ясно, что Золтан нисколько не заинтересован в его спасении и возвращении.
Мои мысли беспорядочно путались, набегая одна на другую, как морские волны. Выбрала меня своим спутником? Заявила законные права на меня? Неужели она всерьёз говорит, что… нет, нет. Это просто невозможно, этого не может быть. Я решительно отогнал эти совершенно непостижимые мысли прочь и ухватился за единственную понятную и осязаемую проблему, стоявшую передо мной.
— Позвольте мне… — осторожно начал я и тут же замолчал, когда все трое разом повернулись ко мне. Поскольку никто не ударил меня и не приказал грубо заткнуться, я продолжил максимально осторожно. — Позвольте спросить, почему именно мой владыка так легко отказался от меня?
— Как же вежливо и учтиво, для того, кого так цинично предали и бросили ради амбициозного чернокнижника, — хрипло ответил Каел, и в голосе его не было ни капли одобрения. Это явно не было комплиментом. — Золтан хладнокровно бросил тебя ради сомнительной выгоды Самира. Подробности не важны сейчас и представляют собой сплошную ложь, которую я не хочу повторять вслух. Таковы голые факты, Жрец. — Каел решительно повернулся и направился к выходу из палатки. — Пошли отсюда, волк. Оставим твою тигрицу наедине с её новой игрушкой.
Малахар насмешливо усмехнулся и неторопливо пошёл за великаном к выходу.
— Ах да, совсем забыл, Элисара. Ты теперь можешь спокойно снять с него все оковы.
— Зачем это делать? — настороженно и недоверчиво спросила она.
— Всё предельно просто, — спокойно сказал Малахар, повернув к нам свою искусно вырезанную деревянную волчью маску. — Если он сейчас уйдёт отсюда и попытается вернуться к своим, они без всяких разговоров убьют его как предателя, изменника и шпиона. Ты теперь навсегда один из нас, Верховный Жрец. Хочешь ты того или нет, выбора у тебя больше нет.
Я почувствовал, как болезненно и резко дёрнулась моя сжатая челюсть, пока я медленно обдумывал горькую правду мрачного предупреждения Малахара. Владыка Лун был совершенно и абсолютно прав в своих словах. Если бы я сейчас попытался вернуться в свой родной лагерь, меня немедленно заподозрили бы в сознательном переходе на сторону заклятого врага, и моя незавидная участь была бы решена в ту же минуту.
Малахар и Каел вышли из палатки без лишних прощальных слов, и тяжёлый полог с глухим стуком закрылся за их спинами. Элисара тяжело и долго вздохнула, устало сложила руки на затылке и, низко опустив голову, медленно потянулась всем телом.
Я совершенно не знал, что сказать в этот момент. У меня было великое множество самых разных вопросов, которые я не знал, как правильно облечь в подходящие слова, не то что в достаточно изящные и дипломатичные фразы для таких скользких и опасных тем. Внезапная меланхолия Элисары рассеялась так же быстро и неожиданно, как и накатила на неё, и она подняла на меня свой взгляд с лёгкой, но немного грустной улыбкой.
— Полагаю, теперь ты крепко привязан ко мне, Жрец. Навсегда.
***
Не могу сказать, когда именно проснулась Элисара. Я слишком глубоко погрузился в пучину своих мыслей и воспоминаний, словно нырнул на самое дно тёмного колодца прошлого. Но когда я наконец поднялся из этих глубин, она уже смотрела на меня, и её зелёные глаза, словно два изумруда, были прикованы к моим. Она не стала выводить меня из этого состояния — Элисара давно привыкла к моим долгим отлучкам в прошлое, к тому, как я порой терялся во времени. Часто меня обвиняли в мрачной задумчивости, но после любых, даже кратких встреч с Владыкой Теней, я уже не мог претендовать на такое простое состояние. Нет, я всего лишь размышлял.
Предавался грёзам о лучших временах. О днях, которых больше не будет.
Когда я не выдержал её взгляда и отвернулся, она приподнялась на нашем общем походном ложе. Цепи на её запястьях и лодыжках звякнули — жуткое напоминание о её нынешнем положении. Этот металлический звон каждый раз резал мне слух, напоминая о том, что я натворил.
— Ты говорил с ним, — сказала она. Не спросила, а констатировала.
У меня не нашлось слов. Горло перехватило, как будто невидимая рука сжала его. Я лишь слабо, один раз кивнул. Моей тигрице больше не нужно было подтверждений, и она шумно выдохнула, будто выпуская из лёгких весь воздух разом.
— Тогда сделай это. Немедленно.
— Сделать что? — мой голос прозвучал глухо, чужим для меня самого.
— Убей меня. Держать меня в этой клетке, когда моя судьба предрешена, — бессмысленная жестокость. Ты же знаешь это.
Боль пронзила меня, заставив согнуться пополам. Я опустил голову в ладони, упёрся локтями в колени и пожелал, чтобы весь мир исчез, чтобы это мучение наконец прекратилось. Чтобы кто-то избавил меня от этого невыносимого выбора.
— Не проси меня об этом…
Её руки обвили меня, она встала на колени и прижалась всем телом ко мне. Звяканье цепей резало слух, но её тепло всё равно пробивалось сквозь мою холодную кожу.
— Я люблю тебя, мой глупый комар. Я тысячу раз предпочту умереть от твоей руки, чем от его — хладнокровно и без чувств. По крайней мере, в твоих руках будет смысл.
Моя скорбь, которая когда-то вылилась бы в безудержные слёзы, вновь вспыхнула жгучим гневом. Он поднимался изнутри, как лава из жерла вулкана. Мне нужно было движение, я не мог оставаться рядом с ней в такой миг. Я вскочил на ноги, шагнул к каменной стене, сжал кулак и обрушил его на холодную поверхность. Раз, другой — камень вокруг затрещал. В третий раз от него отлетели осколки, разлетевшиеся по полу. В четвёртый — мои костяшки оказались в крови, но мне было всё равно. Боль в руке казалась ничтожной по сравнению с болью в груди.
На пятый удар, возможно, я уже кричал от ярости. Я не отдавал себе отчёта. На шестой — кто-то встал у меня на пути. Элисара шагнула между мной и стеной и схватила мой окровавленный кулак в свою ладонь, остановив его в воздухе.
— Достаточно.
Я почувствовал, как мои клыки впились в нижнюю губу. В приступе ярости и забытья они удлинились сами собой. Я знал, что мои глаза теперь обведены алым. Редко я позволял такому настроению овладевать мной… очень редко.
Сердце моего народа не бьётся. Оно молчит, словно застывшее в груди. Лишь в трёх случаях оно способно содрогнуться, вернуться к жизни, согреть ледяную кровь и погнать её по жилам. Первый и самый частый — голод, жажда насыщения. Второй — гнев. Третий — страсть.
Лишь раз или два прежде я позволял гневу, заставляющему моё мёртвое сердце биться, взять верх. Это было нечто, чуждое моей природе. Я всегда держал себя в руках.
Когда Элисара провела языком по крови, сочившейся из ран на моих костяшках, я не мог понять, какой из трёх оглушительных ударов сердца, вернувшегося к жизни, сейчас заглушает мой слух. Да мне было и не важно.
Ибо она была причиной их всех.
Не отдавая себе отчёта в действиях, я прижал её к стене и приподнял, чтобы сравняться в росте. Она обвила меня ногами, выгнулась, прижавшись грудью к ткани моей одежды. Как же я желал, чтобы между нами не было этой преграды!
Откинув голову, она дала мне понять, что знает, чего я хочу. Чего я жажду всем своим существом. Так бывало между нами и раньше.
Вонзив клыки глубоко в её шею, я услышал её стон удовольствия. И пока её кровь, горячая, как расплавленное железо, хлынула мне в рот… я тоже погрузился в пучину блаженства.
***
Добрую часть следующей недели я провёл в странном статусе — пленника, которым уже не был. Оковы с моих запястий сняли, и мне позволили выходить из палатки, бродить по лагерю и дышать свежим воздухом. Старейшина в Зелёном, чьим пленником я числился, терпеть не могла замкнутого пространства и предпочитала держаться на окраинах поселения, там, где деревья стояли гуще.
