Я вздохнул и посмотрел на «папочку». Токтон, лидер, так сказать, оборотневой оппозиции. В человеческом облике на свое имя совершенно не похож, «токтон» — это ласка, маленький, стройный зверек, а папа Оки — крепкий широкоплечий мужик, больше похожий на актера, игравшего Шанг Цунга в фильме «Мортал Комбат». Я сам фильм не смотрел, но по мемам его знаю. Разве что у Шанг Цунга не было могучих шрамов через всю правую щеку. Шрамы выглядели как свежие, видимо, процесс передачи власти у оборотней прошел не без затруднений. Это, в принципе, подтверждала небольшая пирамида из отрезанных голов, выложенная оборотнями возле входа в мой терем, в знак подтверждения того, что власть сменилась. Надо будет, кстати, потом эту инсталляцию убрать куда-нибудь…
— Род Зеленой Листвы, от имени всех детей Эрлика, — произнес он, — подтверждает договоренность с боярином Осетровским…
Токтон протянул мне руку поверх лежавшей на столе в моем тереме медвежьей шкуры:
— Я, Токтон, сын Киша, из рода Зеленой Листвы, от имени всех детей Эрлика клянусь хранить мир между нами и боярином Осетровским и всеми его людьми, не нападать первым на них, не помогать его врагам, если они не являются нашими врагами, помогать ему против его врагов, если они наши общие враги, и призываю в свидетели моей клятвы отца нашего, Эрлик-хана, да будет клятва моя принята и путь молния поразит меня, если я нарушу обещанное.
Где-то над нами глухо пророкотал гром. Вроде как и обычное дело в конце мая, да вот только я мог бы поклясться, что на небе, когда мы входили в терем, не было ни облачка до самого горизонта.
Эрлик-хан принял клятву своих детей.
В отличие от дьявола, Эрлик не был только злокозненной сущностью, как я уже говорил, помимо оборотней, он создал также медведей и коров, а также следил за соблюдением клятв, в особенности — данных его именем.
Я вздохнул — мысленно, чтобы не показывать нерешительность — и поднял руку. Из-за моей спины на медвежью шкуру положили икону святого Николая. Ту самую, которую я отобрал у бившего ее кнутом — вон, до сих пор след на лице — и за которую ко мне пришел сам святой Николай в облике смешного пасечника с мешком сушеных груш. Именем Эрлика мне клясться не по чину и не по вере, а лучшего поручителя, чем святой, я и не знаю…
— Я, Викентий, сын Георгия, из рода Осетровских, от имени всех моих людей…
2
В общем, отбиться от довеска в лице волкодевочки мне не удалось. Плюс Токтон навязал мне в свиту двух своих оборотней, мол, так ему спокойнее будет, он будет точно знать, что со мной все в порядке. Рад за его уверенность в том, что два оборотня могут спасти меня от всей силы русского царя, но, блин, с чего это он покупает свое спокойствие за мой счет? Я-то как раз занервничал, не зная, как оборотни притрутся к моим стрельцам, с которыми совсем недавно грызлись насмерть.
Кстати, на удивление — мирно. Видимо, это для меня, как жителя двадцать первого века, раз враг — то уж навсегда, до сих пор ссоры между сторонниками красных и сторонниками белых идут. А в семнадцатом веке все проще — вчера враги, сегодня союзники, дело житейское.
Мне больше геморроя создали мои собственные люди.
3
— Викешенька, я хочу с тобой поехать.
— Зачем? — устало спросил я. Потому что это пожелание я слышал уже… семнадцатый раз, да. Моя любимая скоморошенька, судя по всему, слишком буквально поняла слова «…прилепится к жене своей и будут двое одна плоть» и не собиралась отцепляться от меня вообще никогда. Как я не пытался доказать, что здесь имеется в виду совершенно конкретное обстоятельство, из тех, что происходят между двумя людьми в спальне за закрытыми дверями. И то после свадьбы.
Да, после свадьбы. Мы с Аглашенькой таки поженились. Мне хватило одного раза поймать в глазах у нее тоску, чтобы понять, в чем дело и незамедлительно принять меры.
Это в нашем беззаботном и суетливом двадцать первом веке можно просто собраться и начать жить вместе. И живи так хоть всю жизнь, никто и слова не скажет, все вас супругами будут считать, особенно вы сами себя. Ну, правда, как подсказывают итоги переписи, где замужних женщин оказалось на несколько миллионов больше, чем женатых мужчин, мнения об этом все же не у всех совпадают. А здесь, на Руси, если ты спишь с мужчиной, но не венчана, причем, что характерно, именно с ним, то ты, пусть он тебя стол раз любит и двести раз на дню об этом говорит — никакая не жена, а так, грелка постельная. Вот и Аглашеньке моей начали нехорошие мысли в голову приходить. А, как известно, если в голову женщине приходят мысли, то ничем хорошим это не заканчивается, ни для нее, ни для окружающих. Поэтому я, долго не раздумывая, схватил ее за руку и потащил к своему личному священнику, отцу Савватию. Где и сказал, что мы собираемся пожениться. Вот прям щас. Не обращая внимания на сбивчивые счастливые возражения, что да не надо, да не стоит, да мы, да я, да она, и вообще у нее нарядов нет…
Свадьба на Руси, тем более — боярская, это дело небыстрое и многолюдное, так что отъезд отложился еще на энное количество дней. И я это прекрасно знал, еще на опыте венчания моей природной ведьмочки Насти с ее зеркальщиком, но для меня спокойствие моей Аглашеньки гораздо важнее недовольства царевича. Русь тысячу лет стояла и еще столько же простоит, а моя девочка тоскует!
Между прочим, не у каждого боярина на свадьбе присутствует царский сын, с учетом того, что его папа того — без пяти минут царь. Пусть и под прикрытием. Так что торжественность была высшего разряда. А так как помимо царевича в мероприятии участвовала целая толпа народу, то моя свадьба оказалась в некотором роде прикрытием для организации поездки на Москву для возвращения престола законному царю от чуть менее законного царя. В итоге Иван Васильевич решил, что я свадьбу ради этого и затеял. Хотя, как я уже сказал, думал я только о мой невестушке, теперь уже — женушке, а все остальное оказалось неожиданным бонусом.
Свадьба имела два неожиданных последствия.
Во-первых — Аглаша вошла в боярский род. И получила доступ к Источнику. И, хотя боярской крови в ней не было ни на грош, ни на полушку, ни на медное пуло — она получила все возможности боярыни. Да, включая Повеление. Что для нее оказалось полнейшим сюрпризом и теперь она разбирается со своими новыми возможностями.
Во-вторых же, как я уже сказал, моя женушка решила прилепиться ко мне и не отлепляться, даже несмотря на то, что я собирался отправляться в довольно таки опасное путешествие. Возьми меня, мол, и все тут! И не так возьми, а с собой! Да, вот так тоже возьми, конечно… и так… о, да, и вот так тоже… но и с собой бери!
— А вдруг с тобой что-нибудь случится? — попытался воззвать к ее благоразумию я.
— А вдруг с тобой что-нибудь случится? — парировала она.
— И чем ты мне поможешь?
— А чем я помогу, если буду в Осетровске торчать? Не зная, что там с тобой случилось⁈
— Мы с тобой каждый день будем через зеркала переговариваться. Мы же так уже делали.
— Делали. И мне не понравилось! Это не то! Я хочу быть рядом с тобой, а не с твоим зеркальным отражением! Я хочу с тобой поехать!
— А кто в вотчине останется?
— Клава!
— А должна жена!
— Чем сестра хуже жены?
— Нуу…
— Да не в этом смысле, а в управлении делами!
Тут Аглаша была права. Я собирался оставить Клаву на хозяйстве, потому что она, в отличие от новенькой жены, давно уже была знакома с Источником и Повелением, и ей не нужно было набирать опыт… Я внезапно понял, что только что сам отказался от последнего аргумента против поездки Аглаши.
— Одна голова хорошо, а две лучше, — бросил я последнюю карту аргументов.
— С ней боярыня Марфа останется, — побила ее козырем Аглаша.
4
Вообще-то как раз Марфу я собирался взять с собой. В конце концов, из всех моих людей она была единственной, кто обладал недюжинным опытом в боярских интригах, придворных заговорах и вражеских кознях. На себе испытал. В общем, такой ценный специалист мне нужен был под рукой. Но…
