— Отец возвращается, — сообщает он. — Лучше переждем.
— А зачем? — удивляюсь я. — Можно же у них новости узнать.
— Во-первых, новостей у них нет, мы выехали одновременно, а во-вторых, я без позволения вперед умчался, получать подзатыльники мне сейчас совсем не улыбается, — признается Ярослав.
О как! А парень-то не промах!
Кнесы проехали мимо, нас не заметив. Ехали они не быстро и шумно, весело гогоча и переругиваясь. И не скажешь, что половина из них уже старики — вон как в седле ловко держатся. И задницы у них, судя по всему, не болят нисколько. А у меня уже начинает ныть.
— А что это ты жуешь? — обратила я внимание на кузину.
— Морковку, — честно ответила она.
— А где взяла?
— В седельных сумках.
Я заглянула в свою: яблоки, морковь, хлеб, сыр, два длинных огурца, горсть орехов в холщевом мешочке.
— Ну дядько, ты молодец, — восхитилась я. — Обо всем позаботился! И как успел только!
Ярослав покраснел так стремительно, как умеют только рыжие: багровыми пятнами.
— Это не я, — признался он. — Мама, наверное.
Мы немного помолчали, старательно грызя кто огурец, кто яблоко, воздавая молчаливую благодарность мудрой кнессе Градской, а потом залезли на коней и отправились дальше.
Глава 44. Последствия
— Теперь в сторону Волчеков? — нетерпеливо спрашивает Виктория. — К Коровке?
— Зачем это? — удивляется Ярослав. — Тут до Волока два часа ехать, там пристань. Волок же как змея изгибается.
— Я знаю, как доехать, — дразню я Вики. — До Коровки, а там по течению!
— Ну ведь доехали бы, — оправдывается кузина, потирая поясницу. — Только чуть дольше было бы.
— Поменьше болтайте, — одергивает нас Яр. — Здесь и разбойники могут попасться.
К счастью (для разбойников, которых бы в сердцах порвали на кусочки) нам никто не встретился, и до небольшой пристани мы добрались довольно быстро и легко. Нам повезло вдвойне — сегодня отправлялось прямиком до Ур-Таара небольшое судно, причем порожнее — оно как раз заканчивало выгрузку зерна. Несколько блестящих золотых монет убедили капитана, что не столь уж и нужна матросам ночевка на берегу, а сообразив, кто такая Виктория, он мгновенно предоставил нам капитанскую каюту.
— К утру прибудем, — заявил невысокий узкоглазый мужчина.
Меня интересовало, не является ли он братом Тамана — нет, не является. Он оказался каким-то родственником жены хана. Забавно — по их семейным связям он считался довольно близким родственником Вики, а, значит, и моим. Я так и думала, что через кузину породнилась почти со всей степью.
Меня как всегда мутит на корабле, поэтому я укладываюсь спать на полу, галантно уступая беременной кузине кровать. На полу легче, я даже немного поспала, а утром капитан даже пытался накормить нас какими-то странными солеными лепешками и густой кашей. Хорошие они, степняки, добрые.
Мы сошли с корабля на полупустую пристань. Мне было странно видеть, что народу почти нет, что мешки и ящики лежат сами по себе, рядом с ними не дежурят гвардейцы. В Галлии на грузах ставится магическая защита, в Славии — охрана. Иначе бесхозное добро быстро сделает ноги.
Виктория огляделась и быстро повела нас в центр этого странного города. Я только и успевала вертеть головой. Дома здесь в основном каменные или оштукатуренные, с белыми стенами, в один-два этажа. Они лепятся так близко друг к другу, что плоские разноцветные крыши почти соприкасаются. Хотя архитектура зданий одинаковая — простые кубики или ступеньки, жильцы красят ставни, крыши и двери в разные яркие цвета: синий, алый, желтый. Оттого город пестрит перед глазами и кажется ярким и веселым. Главная улица широкая, мощеная камнем. Извозчики здесь тоже необычные: простая деревянная повозка, в которую запряжен не то ослик, не то лохматая маленькая лошадка, вся украшена лентами и цветами. Викторию даже в мужском костюме узнают и кланяются ей почти до земли.
— Это не меня здесь любят, — со смешком поясняет она. — Это Аяза уважают. Он больницу построил.
Пожилой возничий с узкими глазами и лицом, похожим на перепеченое яблоко, с радостью вмешивается в наш разговор и рассказывает, что "дохтур" спас его внука, когда мальчик упал с крыши и лежал совсем мертвый. Он привозит нас к больнице — большому двухэтажному зданию с высокими стрельчатыми окнами, похожему на дворец. Здание украшено разноцветной мозаикой, впрочем, лишь на треть, и остается только догадываться, чьи ноги собирался изобразить неизвестный автор и кому на самом деле принадлежит змеиный хвост. Вокруг больницы толпа народу, преимущественно женщин всех возрастов, которые охотно расступаются, пропуская нас. На Викторию смотрят с жалостью, а какая-то старуха и вовсе с воем бросается ее обнимать.
Кузина от такого приветствия бледнеет, отодвигает бабку и решительно распахивает высокие двери.
Внутри больницы гораздо менее шумно. Зал, куда мы попали, полупустой. Здесь на полу на тюфяках смирно сидят люди — и мужчины, и женщины, но из не так уж и много. Молодой высокий славец в льняных рубашке и шальварах подходит к каждому сидящему и задает вопросы, а потом что-то записывает в тетрадь. Зал большой и светлый, в нем есть еще одни, простые широкие двери. Откуда-то из-за них вдруг раздается тоскливый крик боли и невнятные голоса.
— Ой девоньки, — сообщил нам сидящий почти у самых дверей старик с жидкой белой бороденкой. — Долго теперь приема ждать. Много народу погорело. Говорят, Исхан-тан при смерти. А скольких спасти не смогли?
Я сразу вспомнила веселого торговца зерном, и в носу у меня защипало.
— Где мой муж? — взвизгнула Виктория, вцепившись в рубаху Ярослава и хорошенько его встряхивая.
— Эй, полегче! — возмутился парень. — Я когда уезжал, его в больницу повезли. Вылечили, наверное… или…
Это самое "или" тяжело упало между нами, и Виктория пошатнулась, схватившись за живот.
— Помогите! — изо всех сил заорала я и вцепилась в первого же выглянувшего из дверей человека. — Ой, Влас Демьянович! А вы еще тут?
— Что опять за шум? — раздался усталый голос, и из-за спины знакомого лекаря вышел тот, за кого мы так переживали.
Я едва сдержала крик. Некогда длинные волосы Аяза были криво обстрижены, слева и вовсе выбриты, а красивое лицо больше не было красивым. Левый висок, щеку и начало шеи покрывали безобразные ало-розовые шрамы ожогов. Шрамы наплывали на левый глаз, превращая его совсем в щелку.
— Виктории плохо, — выдавила я из себя, пытаясь не смотреть на степняка.
Жалко было его до ужаса, а еще жальче Вики. Ей-то каково это увидеть?
Аяз поменялся в лице, уверенным движением отстранил доктора и шагнул навстречу супруге. В широкой рубашке из серого льна он казался даже выше ростом. Увидев мужа, Виктория еще больше побледнела и вскрикнув, закрыла себе рот руками.
— Не нравлюсь? — как-то насмешливо и горько спросил степняк, и мне от его голоса вдруг захотелось зажмуриться, чтобы спрятать навернувшиеся на глаза слезы.
Вики же просто шагнула к мужу, осторожно касаясь его лица и головы.
— Очень больно? — с жалостью спрашивала она. — О богиня! Как же тебе было больно!
— Уже не больно, — мягко отвечал Аяз, ловя ее руку. — Влас меня немного подлатал, ускорил регенерацию. Так было быстрее всего. Не трогай, не надо. Тебе будет неприятно.
Но Виктория поднималась на цыпочки, чтобы прикоснуться к его обожженной щеке губами — словно поцелуи могли, как в детстве, смягчить боль. Он шумно выдохнул и сгреб жену в охапку, уткнувшись лицом ей в волосы и слегка покачиваясь. Это было мило, но я с ужасом смотрела на алое пятно, медленно появляющееся между ног у Виктории.
— Аяз, — хрипло прошептала я, а потом завизжала, зовя знакомого врача. — Влас Демьянович! У Ви кровь!
Пожилой врач среагировал быстрее потерявшегося Аяза. Он пинками согнал с ближайшего тюфяка какого-то несчастного и велел быстро уложить туда девушку.
— Мужская одежда — это очень удобно, — бормотал доктор, задирая ее рубаху и щупая пальцами живот. — Срок какой? Ну?
