В луркеров полетело всё, что у первых рядов оказалось под рукой.
Огонь, лёд, огонь, воздушные удары. Широкие, панические. Именно то, что бывает у людей, которые видят, как из-под земли лезет то, чего не ждали. Луркеры гибли быстро. Они лезли вперёд, на открытое пространство, под прямой огонь, и их тела принимали удары, и гвардейцы тратили на них резервы. Всё внимание, вся реакция, весь магический потенциал двора смотрел туда.
Я считал секунды.
Сорок. Основная масса гвардии у периметра стянулась к кратеру. Маги с девятым рангом вышли к воротам. Именно это мне нужно было, чтобы они были там.
Второй удар пошёл под западное крыло. Пол второго подвального уровня лопнул снизу в трёх точках.
— Пошли, — сказал я.
Серые двинулись в технический люк, который я открыл заранее. Коридор под западным крылом, потом вверх через пролом в полу подвала. Красные и Зелёные за ними. Тридцать новых в хвосте, пока я шёл следом.
Подвал встретил тем запахом, который я узнал сразу. С характерной примесью чужого фона, которая бывает в местах, где держат много Изменённых на ограниченном пространстве. Клетки вдоль стен. Большие, металлические, с усиленными решётками. В них те кто уже не совсем человек.
Когда они увидели нас, стены задрожали от их давления на решётки. Ошейники горели в них как угли. Высвободил силу Титана. Воздух в подвале мгновенно стал другим.
Изменённые за решётками замолчали.
Сначала ближние, потом те, что были дальше. Один за другим, как гаснут огни в ряд. Оседали, прижимались к стенам клеток, опускали головы. Несколько не опустили. У них ошейники были сильнее. Серые разобрали их молча. Клетки вскрывались ударами, и то, что внутри пыталось сопротивляться, прекращало это делать быстро.
Оставшихся я прошёл по очереди.
Рука на голову, нить чистой силы в точку крепления ошейника, разрыв. Восемнадцать раз. Восемнадцать новых… С куда лучшим фоном, чем тридцать из тоннелей. А мне так нравится. Что не бой, то пополнение.
Я выпрямился.
Снаружи всё ещё гремело. Где-то начался пожар. Жар шёл через кладку быстрый, нарастающий. Значит, луркеры добрались до деревянных перекрытий, и огонь делал часть работы сам.
— Наверх, — сказал я.
Паркет в холле был из тёмного дерева с инкрустацией. Это было первое, что я заметил, когда Серый выбил дверь подвала и мы вошли в дом. Не потому что мне было дело до паркета, а просто потому что он бросался в глаза.
Вдоль лестницы висели портреты, мужчины с лицами людей, уверенных в праве на то место, которое занимают. Люстры из хрусталя горели вполсилы, потому что в системе питания уже что-то происходило. Запах дорогого дерева, полироли и старых артефактов.
Прислуга сбежала. Открытые двери в хозяйственные помещения, брошенные вещи у входа на кухню.
Гвардия внутри держала коридоры. Около тридцати. Те, кого оставили последним рубежом. Позиции у лестниц, у поворотов коридоров, у дверей в парадные комнаты. Девятый ранг.
Серые шли впереди. Первая группа выпустила в них всё разом. Серые приняли это в движении, не останавливаясь. Броня дымила в нескольких местах. Один из Серых шёл с вогнутой пластиной на плече. Структура нарушена, но регенерация уже работала. Двое гвардейцев вышли из-за щита на ближний удар. И именно в этот момент из-за Серых вышли Красные.
Коридор стал тем, чем становится замкнутое пространство при направленном потоке высокой температуры. Щиты лопнули почти сразу. Гвардейцы за ними не успели отступить достаточно далеко.
Зелёные шли вдоль стен. Там, где лепнина давала сцепление, там, где высокие потолки позволяли занять позицию выше линии огня. Они обходили узлы сопротивления с фланга, пока Серые давили в лоб. Маг, который держал барьер у поворота, обернулся на звук. Слишком поздно.
Я шёл за ними по коврам.
Второй этаж. Один источник. Маг, невысокий ранг, который компенсируется артефактами. Комната с роскошной обстановкой, которую я нашёл через вибрацию раньше, чем до неё дошёл.
Серый снёс дверь плечом.
Комната была из тех, в которых сначала принимают особых гостей, а потом, когда гость живёт достаточно долго, она становится его собственной. Шёлк на стенах. Туалетный столик у окна с зеркалом в позолоченной раме. Флаконы и шкатулки на нём. Много, в несколько рядов, с той аккуратностью расстановки, которая говорит о ежедневной привычке. Платья на вешалках вдоль стены.
Маргарита Дмитриевна стояла у столика.
Домашняя блуза, светло-кремовая, с кружевными манжетами. Широкие брюки тёмного шёлка, заправленные в мягкие домашние сапоги с низким каблуком. Красные волосы распущены. Она явно собиралась уходить. На плечах лежала тёмная шаль, наброшенная быстро, и на столе рядом стояла небольшая сумка, которую она ещё не успела застегнуть.
Она повернулась, когда Серый проломил дверь.
Лицо бледное. Она смотрела на Серого, потом на то, что шло за ним, и пока её взгляд переходил от одного к другому. В нём происходило то быстрое движение, которое бывает у умных людей, когда они в доли секунды просчитывают то, что видят. Потом она увидела меня.
И её лицо изменилось. Постепенно, когда человек принимает решение о том, что именно сейчас правильно. Сначала что-то острое, которое она убрала быстро. Потом нечто, что должно было читаться как облегчение. И улыбка — тёплая, чуть дрожащая, с теми нотками, которые должны были звучать как долгое беспокойство, получившее наконец ответ.
— Володенька, — произнесла она.
Голос у неё был… Очень мягким, с той материнской интонацией, которую используют, когда хотят, чтобы слово прозвучало не как обращение, а как что-то давно привычное, тёплое, своё.
— Мальчик мой, — добавила она и шагнула вперёд. С тщательно выстроенной открытостью в движении, руки чуть раздвинуты, плечи мягкие. — Ты жив. Боги мои, ты жив. Мы так переживали за тебя, ты не представляешь. Твой отец искал тебя, он до сих пор не знает… Слава небесам, что ты вернулся, что ты жив, что ты здесь.
Я смотрел на неё и вспомил, как она стояла рядом с отцом и улыбалась, пока другие члены рода объясняли, что ядро нужно для более достойного применения. Зачем оно хромому ничтожеству, как она меня называла. Как сказала что-то вслед его матери, которая рыдала у стены. Что потаскуха не заслуживает лучшего, чем то, что имеет.
Я дал ей подойти.
— Виктора больше нет, — сказал я.
Её шаг замедлился.
— Я вырвал из него ядро, пока он ещё был жив, — продолжал я ровно. — Он скулил. Захлёбывался. Понял, что происходит, в самый последний момент. И это хорошо, в каком-то смысле. Смерть без понимания просто конец. Его смерть была другой.
Маргарита Дмитриевна остановилась.
Её лицо изменилось разом. Маска слетела целиком. Мне показалась животная ненависть. Горе, которое не успело стать горем и сразу стало яростью, потому что так легче. Её губы сжались.
— Ублюдок, — сказала она.
Она выхватила из штанов артефакты. Два, по одному в каждую руку. Я успел считать их фон до того, как она начала активацию. Высший ранг, боевые.
Пальцы её сжались вокруг артефактов. Из-за моей спины молниеносно вылетел Зелёный.
Мгновение и оказался рядом с ней. Один широкий горизонтальный взмах. Обе её руки, вместе с артефактами, которые она держала, упали на ковёр отдельно от неё. Кровь пошла сразу. Она упала на колени. Из неё вышел звук, который не был похож ни на крик, ни на слова.
Я смотрел на неё секунду. Не с ненавистью и не с удовлетворением. Просто смотрел на то, что осталось от женщины, которая была уверена, что аристократическое происхождение делает её неуязвимой. Это была ошибка, которую делают многие.
Я повернулся и пошёл к двери.
— Добейте, — сказал я, не оглядываясь.
Сзади донёсся влажный звук, быстрый. Потом тишина.
Ещё одна месть в списке Владимира. Он бы хотел сам её прикончить, но я не стал марать руки.
В коридоре второго этажа горели магические бра вполсилы. Пожар давал запах дыма, который уже пробивался сквозь вентиляцию. Снаружи всё ещё слышались редкие разряды. Остатки гвардии у кратера, которые ещё не поняли, что основная угроза уже внутри.
