— Милое дитя, — снисходительно сказал граф, — вы рассуждаете как истинная женщина — сердцем, а не разумом. Рабы — это всего лишь инструменты, говорящие инструменты. Не стоит излишне сентиментальничать.
— Ах, вот как, — она наклонила голову, словно обдумывая его слова. — Значит, если кто-то сильнее меня, то может сделать меня своим инструментом?
— Ну… это другое дело, — замялся граф. — Вы же благородная дама…
— А чем я отличаюсь от той эльфийки, которую видела в вашем саду? — невинно спросила Ольфария. — Она тоже красивая, у неё тоже есть глаза и руки…
— Милая леди, — граф начинал терять терпение, — это слишком сложные вопросы для женского ума. Лучше не забивайте ими свою прелестную головку.
— Вы правы, — согласилась Ольфария. — Я ведь всего лишь глупая женщина. Наверное, мне лучше заняться вышиванием, чем рассуждать о таких серьёзных вещах.
— Именно! — обрадовался граф. — Женщины созданы для красоты и украшения жизни, а не для размышлений о торговле.
— Понятно, — кивнула она. — А если женщина всё-таки начинает размышлять о неподобающих вещах, что с ней следует делать?
— Её нужно отвлечь, — граф придвинулся ближе, — подарить ей украшения, красивые платья, показать, что она создана для наслаждений, а не для мыслей.
— Как мудро! — восхитилась Ольфария. — И часто ли вам приходится так… отвлекать дам?
— О да, — самодовольно ответил граф. — У меня большой опыт в обращении с прекрасным полом.
— Наверное, все дамы без ума от такого мудрого и щедрого мужчины?
— Не все сразу понимают своё счастье, — признался граф. — Но в конце концов убеждаются.
— А те, кто не убеждается?
Граф пожал плечами:
— Их мнение перестаёт иметь значение.
Ольфария широко улыбнулась, и в этой улыбке было что-то хищное:
— Какой вы практичный человек, ваша светлость. И как удачно, что мессир Крысолов привёз вам именно то, что вам нужно.
— То есть? — не понял граф.
— Новую игрушку для вашей коллекции, — сладко сказала она. — Разве не об этом вы думали весь вечер?
Граф расхохотался, решив, что она наконец поняла ситуацию:
— Умная девочка! Да, именно об этом. И я готов щедро отблагодарить мессира Крысолова за такой… ценный товар.
— Боюсь, ваша светлость, — мягко вмешался Гиперион, — что здесь произошло недоразумение. Леди Элизабет не товар.
— Всё является товаром, — самоуверенно заявил граф. — Вопрос только в цене.
— А что если цена окажется выше ваших возможностей? — спросила Ольфария, и в голосе впервые прозвучали стальные нотки.
— Милое дитя, — рассмеялся граф, — моих возможностей хватит на что угодно.
— Даже на собственную жизнь? — тихо спросил Гиперион.
И атмосфера в комнате мгновенно изменилась.
Слова Гипериона упали в тишину комнаты как камни в стоячую воду. Граф Вальденк моргнул, не сразу поняв смысл сказанного, а затем нервно рассмеялся.
— Что за странные шутки, мой дорогой Фелиций? — сказал он, допивая бренди. — Конечно, жизнь бесценна, но…
Он не успел закончить фразу. Ольфария поднялась с кресла с грацией хищницы, и воздух вокруг неё начал стремительно холодать. Температура в комнате упала на несколько градусов за секунды.
— Простите, ваша светлость, — сказала она тоном, от которого мороз побежал по коже графа, — но вы ошиблись в расчётах.
Граф попытался встать, но Ольфария взмахнула рукой, и из пола выросли ледяные шипы, мгновенно сомкнувшись вокруг его ног и рук. Кристальные оковы впились в кресло и намертво приморозили графа к нему.
— Что… что происходит? — прохрипел он, пытаясь вырваться. — Что это за колдовство?
— Никакого колдовства, — спокойно ответила Ольфария, подходя ближе. — Просто небольшая медицинская процедура. Я ведь врач, а вы, ваша светлость, серьёзно больны.
Лёд продолжал расти, фиксируя графа в кресле. Шипы были тонкими, но невероятно прочными — попытки освободиться только заставляли их врезаться глубже в мягкие ткани.
— Фелиций! — воззвал граф к Гипериону. — Что это значит? Остановите её!
Но химера стоял неподвижно, скрестив руки на груди. В красных глазах не было ни жалости, ни сочувствия — только холодная решимость судьи, выносящего приговор.
— Мессир Крысолов здесь ни при чём, — сказала Ольфария, формируя в руках тонкую ледяную иглу. — Это сугубо медицинский вопрос. У вас, ваша светлость, запущенная стадия морального разложения.
— Вы сошли с ума! — закричал граф. — Я граф Вальденк! Вы не можете…
Ледяная игла вонзилась ему в шею, точно в нервный узел. Боль была невыносимой — не просто физической, а какой-то всепроникающей, затрагивающей сознание.
— Первая точка, — прокомментировала Ольфария. — Отвечает за способность сочувствовать. У вас там полная атрофия, но попробуем стимулировать.
— Остановитесь! — умолял граф. — Я дам вам всё что угодно! Золото, земли, титулы!
— Мне ничего этого не нужно, — ответила она, формируя вторую иглу. — А вот вам нужно лечение.
Вторая игла вошла в основание черепа. Граф выгнулся в конвульсиях, но ледяные оковы не позволяли ему двигаться.
— Вторая точка, — продолжала Ольфария. — Центр эмпатии. Тоже мёртв. Но я настойчивый врач.
— Что вы хотите? — прохрипел граф сквозь слёзы боли. — Скажите, что вы хотите!
— Справедливости, — просто ответила она и вонзила третью иглу в височную область.
На этот раз граф закричал. Кристалл льда проник точно в болевой центр, и сознание взорвалось белыми вспышками агонии.
— Третья точка, — невозмутимо констатировала Ольфария. — Отвечает за понимание чужой боли. Любопытно, правда? Сейчас вы чувствуете хотя бы малую часть того, что испытывали ваши жертвы.
— Прошу… прошу вас… — хрипел граф. — Я сделаю всё… освобожу рабов… закрою рынки…
— О, это уже прогресс, — одобрила Ольфария. — Лечение начинает действовать. Но мы ещё не закончили.
Четвёртая игла вошла в точку на лбу. Граф потерял способность кричать — боль была настолько интенсивной, что парализовала голосовые связки.
— Центр совести, — пояснила Ольфария. — Полностью заблокирован рубцовой тканью. Придётся применить радикальную терапию.
