Огромный. Бледный, как вываренная кость. С кожей, напоминающей неотесанный гранит.
Лонни Линкольн. Гробовщик. Я помню его по комиксам, Но не придавал ему особого внимания никогда..
Он вошел в зал, не обращая внимания на оседавшую пыль.
— Касл, проскрежетал Гробовщик, и звук напомнил трение надгробных плит.
— Фиск сказал, что здесь завелся новый мусор, который возомнил себя судьей.
Фрэнк замер, его пальцы на дробовике побелели. Я увидел на лице Карателя то, чего не ожидал тень настоящего, тяжелого беспокойства. Он знал, кто стоит перед нами. Он знал, что его свинец для этой бледной твари — просто мелкий дождь.
— Фрэнк! рявкнул я, выпрямляясь.
— Забирай людей! Выводи всех из бараков к фургону! Живо! Ждите меня на улице!
Касл перевел взгляд с меня на Гробовщика.
— Ви, ты не понимаешь, его кожа… пули его не берут. Он тебя в землю вобьет, уходим!!
— Уходи! — я перебил его, чувствуя, как энергия начинает плавить воздух вокруг моих кулаков.
— Это не просьба, Фрэнк. Спаси детей!
Гробовщик медленно размял шею, и хруст его позвонков был слышен даже в дальнем углу ангара.
— Фиск сказал не убивать, пробасил он, и его мертвая усмешка оскалила острые зубы.
— Но он не сказал не калечить. Добро пожаловать в мир взрослых, малец.
Фрэнк стиснул зубы так, что послышался скрежет, коротко кивнул мне этот жест стоил больше тысячи слов и рванул к выходу из ангара в сторону бараков.
Я остался один на один с гранитной скалой. Впервые за всё время в этом мире я встретил кого-то, по кому можно было ударить во всю силу, не боясь, что он рассыплется от одного касания.
— Ну, давай, Каменный, я встал в стойку, чувствуя, как пол под моими ногами начинает трескаться от давления моей гравитации. — Посмотрим, насколько глубоко я смогу тебя закопать.
Гробовщик сделал первый шаг, и бетон под его весом просто лопнул.
Глава 8/3. Благодарность за боль
В ангаре повисла густая, тягучая тишина. Снаружи еще слышались крики Фрэнка, отдающего команды, и шарканье сотен ног по гравию, но здесь, внутри, время словно превратилось в кисель.
Я чувствовал, как Касл уводит последнюю группу. Сто двадцать человек. Это была не просто толпа, это был стон изломанных судеб, который теперь медленно растворялся в лесной глуши Монтаны. Женщины прижимали к себе детей, мужчины, чьи спины были согнуты годами рабства, вскидывали головы, вдыхая холодный ночной воздух. Фрэнк замыкал колонну, и я кожей чувствовал его мимолетный взгляд, брошенный на ангар. В этом взгляде было всё: от приказа выжить до молчаливого признания того, что сейчас произойдет.
Гробовщик не шевелился. Он стоял, широко расставив ноги, и его массивная фигура казалась частью фундамента здания.
— Слышишь это? — Лонни наклонил голову в сторону выхода. — Это звук уходящих призраков. Ты думаешь, что спас их. Но Фиск найдет каждого. У него длинные руки и еще более длинная память. Ты просто отсрочил их возвращение в стойло.
Я медленно выпрямился, стряхивая с плеча бетонную крошку. Мой слух фиксировал каждое движение его тела: редкий, тяжелый удар сердца, скрип кожи его пиджака, который едва сдерживал его разросшиеся мышцы.
— Ты много говоришь для человека, чье сердце бьется раз в минуту, Лонни, — мой голос был тихим, но он резонировал со стальными балками под потолком. — Ты ведь знаешь, почему Фиск прислал именно тебя? Он не верит в твою победу. Он хочет посмотреть, сколько я смогу выдержать, прежде чем сломаю тебя. Ты для него — всего лишь измерительный прибор.
Гробовщик хмыкнул, и этот звук напомнил обвал в каменоломне. Он медленно пошел по кругу, не сводя с меня своих пустых, безжизненных глаз. Я двигался синхронно, сохраняя дистанцию. Мы были как две планеты, сошедшие с орбит и готовые к столкновению.
— Измерительный прибор? — Лонни оскалил острые зубы. — Возможно. Но я тот прибор, который ломает всё, что пытается его откалибровать. Я видел таких, как ты. Сначала в ваших глазах горит огонь правосудия. Вы думаете, что мир можно исправить парой крепких ударов. А потом вы понимаете, что мир — это грязь. И единственный способ не утонуть в ней — стать самой твердой вещью в этой грязи.
Он остановился, глядя на пролом в стене, через который он вошел.
— Ты ведь не отсюда, верно? От тебя несет чужим небом. Слишком быстрый, слишком плотный. Спецназ Фиска, эти двадцать девять парней… они были лучшими. Но для тебя они — как бумажные мишени. Я чувствую твою силу, малец. Она зудит у тебя под кожей, как рой ос. Ты боишься её.
Я почувствовал, как янтарный зуд в моих венах стал почти болезненным. Он был прав. Я боялся того, кем я становлюсь в моменты ярости. Но здесь, перед этим чудовищем, страх превращался в инструмент.
— Я не боюсь своей силы, Лонни. Я боюсь того, что я сделаю с тобой, когда перестану её сдерживать.
Гробовщик остановился. Последний звук уходящих людей затих в лесу. Теперь остались только мы. Две крайности одного и того же безумия.
— Люди ушли, — пробасил Гробовщик, и его тело начало визуально увеличиваться, словно он наливался тяжестью самого здания. — Твой «моральный компас» больше не видит нас. Теперь мы можем поговорить на языке, который оба понимаем.
Я снял новые очки, аккуратно положил их на уцелевший верстак и расправил плечи. Под моими ногами бетон начал крошиться, не выдерживая веса моей концентрации.
— На этом языке слов не будет, — сказал я, глядя ему прямо в мертвые глаза.
Мы смотрели друг на друга еще несколько секунд. Это было чтение врага — оценка баланса, поиск микротрещин в броне, замер скорости реакции. Гробовщик был монументален. Я был стрелой на тетиве.
Воздух между нами задрожал от напряжения, и в этот момент где-то в глубине леса ухнула сова, давая сигнал к началу конца.
И вот он, рывок на всей доступной мне скорости…
Первый удар я нанёс в прыжке, вложив в него инерцию всего своего тела. Судя по моим данным и расчетам я вложился на максимум в это около десяти тонн чистой, концентрированной мощи врезались точно в челюсть Гробовщика. Звук был ужасающим — не сочный хруст ломающейся кости, а глухой, тяжелый стук, будто кувалда встретилась с гранитным валуном.
Лонни лишь качнул головой. Он даже не отступил.
Я приземлился, мгновенно уходя в серию. Левый хук в печень, апперкот, прямой в солнечное сплетение. Я бил на сверхскорости, превращаясь в размытое пятно. Каждый контакт отдавался в моих руках тупой, ноющей болью. Это было неправильно. Мои кулаки, привыкшие пробивать сталь как бумагу, сейчас просто отскакивали от его серой, мертво-плотной кожи. Звук ударов был тупым, лишенным «мясистости» — так звучит бетон, по которому бьют ломом.
— Это всё? — пробасил он.
Я отскочил на три метра, тяжело дыша. Плечо гудело от отдачи. Я смотрел на Гробовщика и не видел на нём ни единой царапины. Пиджак в местах ударов примялся, но под ним была стена. Непробиваемая, холодная стена. Его сердце… Ту-дум… Медленное. Ровное. Оно не ускорилось ни на удар. Для моего сверхслуха этот ритм был страшнее любого крика. Он не был в азарте. Он не был в бою. Он просто стоял.
Я понял: я не нанёс урон. Я просто потратил силы, будто ребенок ударил в железобетонное основание моста..
Гробовщик сделал шаг вперёд. Один спокойный, тяжелый шаг. Я приготовился уклоняться, включил восприятие на максимум, видя мир в замедленной съемке. Но Лонни не стал делать комбо. Он просто выбросил вперед правую руку…
Удар не был быстрым, но он был идеально выверен. Он перекрыл мне траекторию отхода именно в тот момент, когда я начал смещаться. Огромный кулак врезался мне в грудь.
