— Браенг, кстати, просил передать, что использовать в пистолях порох для цветных огней — плохая идея. У него состав другой. И пули из серебра слишком расточительно. Свинца достаточно. Только следите, чтобы они были идеально круглые.
Цань Мо вдруг как-то сдулся и сделался очень задумчив, явно соображая, кто в его окружении шпион и о чем еще могли донести канцлеру. Секретов у него было много, и на стороне Галлии он вовсе не собирался играть, поэтому про женщину он как-то сразу забыл, лихорадочно переставляя людей в уме.
— Так что тебе вообще надо в Катае? — наконец недовольно спросил он у Кьяна Ли.
— Захотелось служить на благо родине, — насмешливо ответил катаец. — И по матери соскучился.
Это было Цань Мо понятно, мать для катайца святое. Оставить ее без опеки в старости — самый большой грех. У самого ренегата мать давно умерла, но если бы была — то он ни за что не посмел бы подвергнуть ее опасности. Только проклятый катаец и не катаец вовсе, а метис. Кто его знает, о чем он вообще думает и что имеет в виду. Смотрит, будто смеется. Про себя говорит такие вещи, которые ни один мужчина не посмел бы вслух произнести. И не поймешь — то ли действительно дурачок, то ли, наоборот, слишком умный. Скорее, конечно, второй вариант. Коли жена у него из такого рода, что впору ее Императрицей назвать, то и сам, наверное, не прост. А что жена — у Цань Мо сомнений не было. И под стенами он ночью постоял, послушал (оттого с утра на женщину, как на свою добычу и смотрел: таких тут отродясь не водилось), и сейчас ясно видел — она в этого ютао как кошка влюблена. А он ничего, просто свое защищает. И правильно, мужчина чувства испытывать не должен, это слабость. Но опять же, к этой — не стыдно. Это не тупая крестьянка, а равная мужчине. Такие своей силой мужчину питают, крылья ему дают. У него мать из той же породы была; отец на других и не смотрел.
Цань Мо сейчас этому проходимцу люто завидовал. Ему такая женщина еще ни разу не встречалась.
Ничего, Ли сегодня жив, а завтра помрет. И тогда посмотрим, что она будет делать.
Жестом отпустив пленников или, вернее, гостей, Цань Мо достал монетки и Книгу Перемен. Одними губами задав вопрос, он он согрел руками монетки и выкинул их на стол — раз, другой, третий. "Рассвет. Удача благоволит вам. Но не разбрасывайтесь друзьями и союзниками — в них ваша сила".
Про союзников он уже не прочитал, зацепившись взглядом за первую часть строки. Удача благоволит ему! Женщина станет его! Он достигнет небывалых высот, он — сын рабыни! Он покорит Катай, возьмет силой Запретный город, вся власть, всё богатство, все женщины будут его. Надо только немного подождать. Ренегат вдруг стал суеверно связывать свой успех именно с Лилианой. Если он завладеет ей — то и все остальное ему подчинится. А на Кьяна Ли найдется управа. Он всего лишь человек.
Глава 23. Внутренняя политика
Если бы Кьян Ли не жил столько лет в Галлии… если бы он не пересек всю Славию… если бы он не знал порядки Степи, то непременно бы восхитился размахом Цань Мо. У него была армия в несколько тысяч бойцов, из которых больше пятисот — тяжелая конница. Они, наверное, отменно владели мечами, за их спиной — неплохие луки, кожаные в заклепках доспехи были отменно скроены. Здесь почти все выглядели бывалыми воинами, судя по тому, что свои длинные волосы они завязывали в высокие хвосты. Скорее всего, каждый из этих воинов когда-то служил императору, но ушел из армии — или был уволен за какой-то проступок. Это случалось очень часто. Не так посмотрел, оступился, сказал что-то лишнее, да даже зевнул на посту — всё, собирай свои вещи и проваливай. И, разумеется, ты не получишь своего жалования, которое стражам выдают один раз в год. Платят им немало, и с каждым годом довольствие увеличивается вдвое, вот только мало кто может продержаться год, тем более, два… А уж если три отслужил — то ты образец воина. Были и такие, конечно, — не то везунчики, не то хитрецы, не то каменные люди, причем полностью каменные: и в голове тоже камень, а не мозг.
Разумеется, всё это делалось, чтобы не платить воинам, и, разумеется, не могло не обернуться против Императора. Шун Тао, конечно, считал, что народу у него в Империи избыток, что никто не посмеет восстать против власти, да и работу здоровые мужчины найдут всегда. Возможно, он в чем-то и прав. В Катае всегда было почтение к власти и к возрасту, а Император уже очень стар, настолько стар, что с Оберлингом был лично знаком.
Всё же старость не всегда идет в ногу с мудростью. Император, по-видимому, всё еще жил по традициям своей молодости, хотя не мог не знать, что мир за пределами Катая стремительно движется вперед. К примеру, в Галлии, от которой так упорно пытался отгородиться Шун Тао, армия была уже вооружена огнестрельным оружием, а в столице появилось несколько самоходных повозок, называемых в народе мобилями. Да еще по всей стране прокладывались железные полосы, по которым пускали составы с вагонами, подобными шахтным. Пока эти составы перевозили только грузы, но вскорости, когда в их надежности убедятся, будут служить и для перемещения людей по всей стране. Славия пока отставала, но там есть пусть не канцлер Браенг, но его зять Даромир Ольшинский, тоже известный сторонник прогресса — и он активно поддерживает всяких изобретателей.
Когда-то Катай слыл передовой империей с самыми сильными войсками, лучшими учеными и великолепными врачами. Воины по-прежнему были хороши, астрологи давали точнейшие предсказания, катайских врачей с радостью взяли бы на работу не только в любую больницу мира, но и в придворные лекари. Так почему же Катай столь отсталый сейчас? Стоит только поглядеть на Степь — там нет моря, из воды — всего одна река, нет полезных ископаемых, нет магов — но едва ли их можно назвать варварами! Нет, варвар здесь тот, кто голодает, но продает рис и чай соседям, кто обманывает своих солдат и выжимает все соки из своего народа.
Кьяну казалось, что за пять лет его отсутствия Катай еще больше обнищал и стал еще озлобленнее, но на самом деле это не так. Просто ему теперь было с чем сравнивать. Он хотел бы рассказать Императору, что никто не собирается порабощать его страну, потому что со своими бы управиться, что Галлия — не враг, а скорее потенциальный союзник, что сейчас войны ведутся совсем в других плоскостях. Ах, сколько хорошего может принести Катаю экономический союз с Галлией! И Кьян Ли непременно предстанет пред лицом деда и выскажет ему всё, что думает — пусть даже это будут его последние слова.
— Там стреляют, — потянула мужа за рукав Лилиана. — Давай посмотрим?
Кьян Ли нехотя подчинился. От канцлера он знал, что Галлия предоставила ренегату две сотни пистолей, но сомневался, что катайцы умеют прилично стрелять. Впрочем, им это и не нужно — напугать крестьян можно одними лишь выстрелами.
— Мда, — пробормотала Лилиана задумчиво. — Ребята даже оружие правильно не держат. Ну кто ж так стреляет?
Кьян Ли внимательно поглядел на свою воинственную супругу и потянул ее к мужчинам, которые пытались поразить бумажные мишени, стоящие в двухстах шагах от них. Подойдя к мальчишке, которому едва ли было хотя бы двадцать, он бесцеремонно вырвал из его рук оружие и протянул Лили рукояткой вперед. Колючка недоверчиво посмотрела на него, радостно рассмеялась и потребовала шомпол, порох и пули. Прочистив пистоль, она ловко зарядила его и, почти не целясь, выстрелила в сторону мишени. Когда дым рассеялся, бойцы, внимательно наблюдавшие за ней, разразились гортанными воплями. Лилиана попала точно в центр.
— Дай мне, — с азартом потребовал Кьян. — Я тоже хочу.
Однажды лорд Браенг предложил ему попробовать стрелять из пистоля. Ему нужен был человек, который никогда этого не делал, и выбор пал на помощника секретаря, безобидного долговязого катайца. Ли не проявил больших успехов, но по его замечаниям была немного изменена рукоятка и удлинен ствол. У людей Цань Мо пистоли были более раннего образца, таких уже и не производили вовсе. Что ж, в отличие от большинства солдат, он хотя бы попал в мишень — сказались уроки канцлера.
