Глава 10
Земля неслась навстречу.
С момента «у нас вырубился второй импеллер, идем на вынужденную» до момента «Держитесь все, как можно крепче!» прошло всего несколько секунд, и теперь коптер падал. Не летел, не снижался, а именно падал, рыская из стороны в сторону, как подбитый зверь. Ли вцепился в штурвал побелевшими пальцами, матерясь сквозь зубы на русском и китайском. На приборной панели полыхало красным, сигнализация захлебывалась истерическим воем, и сквозь этот вой пробивался надсадный рев уцелевших двигателей – два из четырех, работающих на износ.
– Держитесь! – заорал я в салон. – Сейчас будет жестко!
За лобовым стеклом мелькали серо‑зеленые ветви. Деревья тянулись к небу, смыкались кронами, и между ними не было ни единого просвета, ни единой площадки, куда можно было бы посадить двадцатитонную махину.
– Ли! – крикнул я. – Вытягивай нас!
– Работаю! – огрызнулся китаец.
Машину тряхнуло – воздушная яма или отказ еще чего‑то в измученных системах. Пол дернулся под ногами, кто‑то в салоне вскрикнул, загремели ящики. Я вцепился в панель перед собой, удерживая равновесие.
Ли что‑то делал с управлением – руки метались по приборной панели, переключая тумблеры, выжимая из умирающей машины последние крохи маневренности. Коптер чуть задрал нос, изменил угол снижения. Все еще падение – но уже не отвесное, а скользящее, под углом.
– Просека! – выдохнул китаец. – Вижу просеку!
Я глянул вперед. Просека – громко сказано. Узкая прогалина между деревьями, заросшая молодняком и кустарником. Не посадочная полоса. Даже не намек на нее. Но других вариантов не было.
– Давай!
Ли потянул штурвал. Машина застонала, затряслась всем корпусом, будто у нее начался приступ лихорадки. Двигатели взвыли, надрываясь из последних сил.
Верхушки деревьев ударили по днищу – хлестко, со скрежетом. Коптер вздрогнул, просел. Еще удар. Еще. Ломались ветки, трещали стволы, машину швыряло из стороны в сторону.
А потом мы врезались в землю.
Удар был страшный. Меня швырнуло вперед, ремень врезался в грудь, выбивая воздух из легких. Послышался лязг, грохот, скрежет металла о землю… Коптер не остановился – его понесло дальше, вперед, пропахивая борозду в мягкой лесной почве. Вокруг валились срубленные деревья, стволы ломались как спички под брюхом машины, в салоне орали, что‑то летело, билось, взрывалось искрами…
В общем – полный фарш.
Потом – рывок. Машину крутануло, впечатало во что‑то массивное – толстый ствол или валун, – развернуло на месте. Еще один удар, уже слабее. И тишина.
Нет. Не тишина.
Шипение. Потрескивание раскаленного металла. Стоны в салоне. Где‑то что‑то капало – топливо, гидравлика, кровь? И голос Симбы, ровный, невозмутимый, как всегда:
«Аварийная посадка завершена. Критических повреждений носителя не обнаружено. Рекомендую немедленную эвакуацию».
Аварийная посадка. Ну да. Можно и так назвать.
Я с трудом разлепил глаза. Перед глазами плавали цветные пятна, в голове звенело, во рту – привкус крови. Прикусил язык при ударе. Что ж. Легко отделался.
Я отстегнул ремень и встал. Прежде чем выбраться в салон, бросил взгляд на Ли. Китаец сидел в кресле, откинувшись на спинку, глаза его были закрыты. На секунду мне показалось, что он мертв – но нет, грудь поднималась и опускалась, дышит. Медитирует? С этими восточными хрен разберешь.
– Ли.
Он открыл глаза. Посмотрел на меня – взгляд мутный, расфокусированный. Потом моргнул, и в глазах появилась осмысленность.
– Живы? – хрипло спросил он.
– Вроде да.
– Хорошо.
Хорошо. Это он верно подметил. Посадить – если это можно назвать посадкой – двадцатитонную дуру с двумя дохлыми двигателями, без нормальной площадки, в лесу, и при этом не угробить всех к чертям собачьим… Это надо уметь. Это – мастерство. Пусть даже мастерство отчаяния.
– Неплохо справился, – сказал я. – Для пилота ударных машин.
Ли криво усмехнулся.
– Мог бы и лучше.
– А мог бы и хуже. Сильно хуже.
Он не ответил. Просто кивнул – коротко, устало – и начал отстегивать ремни.
Я развернулся в салон.
– Все целы⁈
В ответ – разноголосый хор. Стоны, ругательства, кашель. Кто‑то просил помочь, кто‑то материл все на свете… Но, по крайней мере, мне ответили, а значит – живы. Уже хорошо.
Салон выглядел как после взрыва. Ящики и баулы разбросаны по полу, некоторые раскрылись, разбрасывая содержимое. Сквозь пробоины в обшивке, которых стало заметно больше после нашего веселого приземления, пробивался тусклый дневной свет.
Люди шевелились, приходя в себя. Гром уже поднялся – крепкий мужик, его так просто не выведешь из строя. Помог встать Лисе, та держалась за голову, но на ногах стояла твердо. Молот ворочался у дальней стены, выбираясь из‑под навалившегося на него ящика, и матерился – задорно, витиевато и с выдумкой. Жив, значит. И в хорошем настроении.
Вьюга сидела там же, где и сидела до падения. Неподвижная серебряная фигура, ни царапины, ни ссадины. Будто не было никакого крушения. Удивительная женщина. Она вообще человек?
Я почему‑то вспомнил Аврору, и меня передернуло. М‑да уж. Так себе ассоциации.
Рокот выполз из‑под перевернувшегося контейнера, отряхнулся. Лицо в крови, но глаза ясные, цепкие.
– Твою мать, – выдохнул он, оглядывая салон. – Все живы?
– Проверяю, – буркнул я.
Прошел по салону, переступая через обломки. Шило – жив, скулит, держится за ребра. Ушиб или перелом? Разберемся. Серый – цел, забился в угол, бледный как полотно, но без видимых повреждений. Живучая крыса. Хороший человек давно бы умер, а этот все живет… Лиса – в порядке, уже склонилась над носилками с Бледным, проверяет состояние раненого.
– Как он? – спросил я.
– Держится, – коротко ответила она. – Пока.
Пока. М‑да. Доставили мужика в больничку.
Из‑под обломков какого‑то ящика выбрался Гэл, встряхнулся и обвел салон настороженным взглядом. Подошел ко мне, ткнулся мордой в ладонь.
– Цел, блохозавр? – спросил я.
Пес коротко и возмущенно гавкнул. Мол, ты меня в эту коробку затащил, вы ее потом уронили вместе со мной, а теперь еще заботу проявляешь, типа? Я усмехнулся. Ну, если возмущается – значит цел.
– Молодец, – я потрепал его по загривку и двинулся дальше. За спиной Рокот уже развивал буйную деятельность.
– Выбираемся, – скомандовал он. – Живо. Не хватало еще, чтоб коптер загорелся.
Он был прав. Из пробоин сочился дым, что‑то искрило в поврежденной проводке, и запах топлива становился все сильнее. Оставаться внутри – не лучшая идея.
Я подошел к десантному люку. Заклинило. Толкнул – не поддается. Еще раз, сильнее. Металл заскрежетал, но люк не сдвинулся. Так, а у брони вроде мышечные усилители были, да?
Я напрягся, уперся в люк обеими руками и толкнул.
Металл недовольно застонал, но подался. Что‑то затрещало, скрипнуло, а потом крепления лопнули, и люк вылетел наружу с оглушительным лязгом. В салон хлынул воздух – сырой, холодный, пахнущий прелой листвой, землей и чем‑то горьковатым. Лесной воздух. Давно я такого не нюхал. Уф. Это вам не Роща…
Я выбрался наружу первым и осмотрелся.
Вокруг был лес. Густой, темный, запущенный. Деревья обступали со всех сторон – высокие, с толстыми стволами и раскидистыми кронами, сквозь которые едва пробивался свет пасмурного неба. Подлесок – молодняк, кусты, папоротники – разросся так, что в двадцати метрах уже ничего не было видно.
Коптер лежал на брюхе посреди просеки, которую сам же и проложил. За ним тянулась борозда – метров сто вспаханной земли, вывороченных корней и сломанных деревьев. Некоторые стволы еще торчали из‑под корпуса машины, другие были отброшены в стороны, третьи – просто перемолоты в щепу. Импеллеры – все четыре – превратились в искореженный металлолом, лопасти погнуты, корпуса смяты… Из нескольких пробоин в обшивке сочился дым.
