В углу под потолком – камера. Красный огонек помигивает: пишут. Тоже логично. Все фиксируется, все протоколируется. Если вдруг допрашиваемый скажет что‑то важное – запись будет. А если допрашивающий перегнет палку… Ну, тогда запись можно и потерять. Ничего не меняется.
С меня сняли наручники – только для того, чтобы заменить их стальными браслетами на цепях, тянущимися к скобам в полу, усадили и проделали то же самое с ногами. Теперь я был зафиксирован намертво. Пошевелиться можно, но встать – уже нет.
– Удобно устроился? – хмыкнул конвоир.
– Как в кресле бизнес‑класса, – отозвался я. – Только стюардессы не хватает. И выпивки.
Конвоир недобро глянул на меня, и вышел из комнаты. За ним последовали остальные. Правда, ощущения одиночества от этого не появилось. Скорее, наоборот: я был твердо уверен, что сейчас на меня смотрели сразу несколько пар глаз.
Потянулись минуты ожидания.
Я сидел, разглядывая комнату, запоминая детали. Профессиональная привычка – даже когда ты пристегнут к стулу в допросной, все равно отмечаешь выходы, расположение противника, возможные укрытия. Толку от этого сейчас никакого, но привычка – вторая натура.
Выход один – дверь, через которую вошли. Противник – минимум четверо конвоиров в коридоре, плюс вся группировка «Феникса», расположенная в фильтрационном лагере. Укрытий – ноль. Оружия – ноль. Шансы на побег – где‑то между «никаких» и «даже не думай».
Ладно. Побег пока не в приоритете. Сначала – послушаем, что скажут. Может, удастся договориться. А может и нет. Но ведь, пока не попробуешь – не узнаешь, верно?
Наконец, минут через десять, когда люди за стеклом, по всей видимости, решили, что я достаточно промариновался, дверь открылась и в допросную вошел офицер.
Среднего роста, крепкий, лет сорока с небольшим. Короткая стрижка, жесткое лицо с резкими чертами, глубоко посаженные глаза. Форма – стандартная, серо‑зеленая, без знаков различия. Только шеврон «Феникса» на плече: стилизованная птица, восстающая из пламени. Символично, ничего не скажешь.
Офицер прошел к столу, не торопясь, уверенно. Сел напротив, положил на стол планшет, откинулся на спинку стула, сложил руки на груди и уставился на меня.
Молча.
Я молчал в ответ. Классический прием: кто первый заговорит, тот проиграл. Психологическое давление, попытка заставить нервничать. Детский сад, если честно. Но раз уж он хочет поиграть в гляделки – пожалуйста. Мне спешить некуда.
Минута. Две. Три…
Офицер разглядывал меня с выражением, которое я не сразу распознал. Не страх – этого в его глазах не было. Не любопытство. Что‑то другое… Брезгливость? Да, пожалуй. Отвращение. Как будто передо ним сидел не человек, а что‑то, требующее дезинфекции.
Наконец он шевельнулся. Взял планшет, провел пальцем по экрану, снова посмотрел на меня.
– Итак, – голос у него оказался под стать внешности: жесткий, скрипучий, неприятный. – Объект номер триста сорок восемь‑пятнадцать. Позывной – Антей. Боевой юнит Эдема. Цепной пес, короче говоря…
Он сделал паузу, явно ожидая реакции. Я не доставил ему такого удовольствия. Просто смотрел и ждал продолжения.
– Очень интересно, – продолжил офицер, снова глянув в планшет. – Татуировка на запястье много о тебе рассказала. Удивительно, сколько информации можно зашифровать в простом рисунке. Серийный номер, дата активации, базовые характеристики… Целое досье.
А вот это было неприятно. Я, конечно, знал про татуировку – собственно, благодаря ей я и начал себя осознавать, там, в сыром темном подвале, вечность назад в далекой Москве, но как‑то не думал, что ее можно вот так просто считать сторонним сканером.
– Боевой синтет. Модификация класса «Хранитель», – офицер читал с планшета, словно зачитывал приговор. – Усиленный скелет, искусственные мышечные волокна, нейроинтерфейс прямого подключения, встроенный тактический ассистент… – Он хмыкнул. – Человека‑то там еще сколько осталось? Процентов двадцать? Тридцать?
Он поднял глаза от планшета. Посмотрел на меня – тяжело, с нескрываемым отвращением.
– Даже не знаю, как к тебе обращаться. «Он»? «Оно»? – Офицер скривился. – Ладно, будем считать, что ты еще немного человек. Хотя бы внешне.
Я промолчал. Не потому, что нечего было сказать – просто не видел смысла. Пусть выговорится. Пусть покрасуется. Таким, как он, это нужно. Им важно чувствовать власть над тем, кто сидит перед ними в наручниках. Так они самоутверждаются, компенсируют что‑то…
– Что молчишь, пес? – офицер подался вперед. – Команды «говорить» не поступало? Или у тебя там внутри что‑то заклинило?
Я чуть приподнял бровь. Не ответил.
Офицер усмехнулся. Криво, недобро.
– Ладно. Давай по‑другому. – Он снова откинулся на спинку стула. – Что здесь понадобилось отряду ГенТек? Зачем приперлись к нашему периметру? И почему я должен поверить, что вы – не диверсионная группа?
Вот теперь можно и поговорить.
– А ты должен? – спросил я.
Офицер нахмурился.
– Что?
– Должен поверить. Тебе кто‑то сказал, что ты чему‑то должен верить?
– Не умничай, – он прищурился. – Я задал вопрос. Отвечай.
Я смотрел на него. На это жесткое лицо, на холодные глаза, на шеврон с фениксом. Думал.
Можно было ответить честно. Рассказать все как есть – про Москву, про ГенТек, про Рокота и его людей, про коптер и долгий путь сюда. Объяснить, что мы не враги, что ищем союзников, что у нас общий противник.
Но что‑то мне подсказывало, что этот конкретный человек – не тот, с кем стоит откровенничать. Он уже все для себя решил. Уже повесил на меня ярлык: «объект», «боевой юнит», «оно». Что бы я ни сказал – он не услышит. Не захочет услышать.
Такие, как он, слышат только начальство.
Да и неправильно, наверное, перед пешкой рассыпаться в объяснениях. Я сюда не милостыню пришел просить, а заключать союз. А для этого мне явно нужен кто‑то посерьезнее этого придурка.
– Ну? – поторопил офицер. – Я жду.
Я откинулся на спинку стула – насколько позволяли наручники – и посмотрел ему в глаза.
– Мы прибыли с целью уничтожения последнего оплота сопротивления, – сказал я ровным, абсолютно серьезным тоном. – Для окончательного порабощения человечества разумными машинами.
Офицер дернулся.
Рука метнулась куда‑то под стол – к кнопке? К оружию?
Секунда. Две.
А потом офицер понял, что я над ним издеваюсь.
Лицо его пошло красными пятнами, на скулах заиграли желваки, глаза сузились. Он медленно убрал руку из‑под стола и положил обе ладони на столешницу. Сдерживается. Из последних сил, но сдерживается.
– Ты что, – процедил он сквозь зубы, – шутки тут шутить вздумал?
Я смотрел на него все тем же спокойным, серьезным взглядом.
– Нет, – сказал я. – Я абсолютно серьезен. Именно с этой целью мы перлись у всех на виду к воротам фильтрационного лагеря. Открыто. Без маскировки. С ранеными и гражданскими. А потом, не оказав сопротивления, дали себя разоружить и повязать.
Пауза. Офицер молчал, буравя меня взглядом.
– Гениальный план по захвату, правда? – продолжил я. – Прийти к врагу, сдаться, позволить себя запереть в камере. Стратегия уровня «бог». Эдем бы оценил.
Офицер открыл рот, чтобы что‑то сказать, но я его опередил:
– Ты или тупой, или прикидываешься. – Я говорил спокойно, без злости, просто констатируя факт. – Я понимаю, у тебя работа такая – допрашивать всех подряд. Но я тебе не «все подряд». И ты это знаешь, иначе не стал бы устраивать весь этот цирк с ЭМИ‑излучателями и усиленным конвоем.
Кивнул в сторону одного из устройств в углу.
– Так что давай не будем тратить время. Ни мое, ни твое. Свяжись с командованием. Доложи, кого вы взяли. Пусть пришлют кого‑нибудь, кто уполномочен принимать решения. А с тобой мне разговаривать не о чем.
Тишина.
Офицер смотрел на меня взглядом, который не предвещал ничего хорошего. Даже воздух, казалось, загустел.
– Не о чем, значит, – медленно повторил офицер.
