– Не о чем, – подтвердил я. – Ничего личного. Просто ты – рекс на фильтрации. А я – не рядовой беженец, которого можно пугать и давить. Мы с тобой в разных весовых категориях. И ты это понимаешь не хуже меня.
Это было рискованно, но продолжать играть в вопросы‑ответы с этим типом не имело смысла. Он не тот человек, который может что‑то решить. Он – инструмент. А мне нужен тот, кто держит этот инструмент в руках.
Офицер усмехнулся.
Медленно, холодно. Усмешкой человека, которому только что сказали, что он ничего не значит – и который собирается доказать обратное.
– В разных весовых категориях, значит, – повторил он, словно пробуя слова на вкус. – Ну‑ну.
Его рука снова скользнула под стол.
Щелчок.
Твою мать!
А вот так мы не договаривались!
Тело прошил мощный разряд – лаже лампа под потолком, кажется, замигала. Ток прошил тело от запястий до лодыжек, заставляя мышцы сокращаться помимо воли. Спина выгнулась дугой, зубы стиснулись так, что, казалось, вот‑вот раскрошатся. Я не закричал – просто не успел набрать воздуха.
Секунда. Две. Три.
Щелчок. Ток прекратился.
Я обмяк в кресле, тяжело дыша. Перед глазами плыли цветные пятна, в ушах звенело, по вискам стекал пот. Руки и ноги мелко подрагивали – остаточные судороги, мышцы еще не поняли, что пытка закончилась.
Вот, значит, что это за скобы на полу. Электроды, мать их. Вот ублюдки продуманные!
– Ну как? – голос офицера доносился будто сквозь вату. – Достаточно я поумнел в твоих глазах? Или нужно повторить?
Я медленно, с усилием поднял голову и посмотрел на него.
Офицер сидел в той же позе – откинувшись на спинку стула, руки на столе. Только теперь на его лице была улыбка. Довольная, самодовольная улыбка человека, который считает, что доказал свою правоту.
Я сплюнул на пол. Слюна была с привкусом железа – прикусил щеку, когда током било.
– Нет, – сказал я. Голос сел, но я пытался говорить уверенно. – Теперь ты в моих глазах стал совсем конченным дегенератом.
Улыбка сползла с лица офицера.
– Что ты сказал?
– Ты слышал. – Я откашлялся, сглотнул кровавую слюну. – Свяжись с начальством и доложи о задержанных. А со мной тебе разговаривать не о чем. Я вообще не уверен, что могу обсуждать какие‑то вопросы с вертухаем с фильтрации.
Офицер побелел. Буквально – кровь отхлынула от лица, сделав его землисто‑серым. На скулах проступили красные пятна, а глаза сузились в щелки.
– Вертухаем, значит, – повторил он тихо, почти шепотом. – Ну‑ну…
Щелчок.
На этот раз разряд был сильнее. И дольше. Намного дольше.
Мир превратился в белую вспышку боли. Я чувствовал, как сокращаются мышцы, как выгибается позвоночник, как противно скрежещут сведенные судорогой челюсти. Чувствовал запах – паленый, неприятный. Где‑то на краю сознания мелькнула мысль: если он не остановится, это может кончиться плохо. Сердце не железное, даже у синтетов.
Щелчок.
Я рухнул обратно в кресло, хватая ртом воздух. Сердце колотилось как бешеное, перед глазами все плыло и двоилось. В ушах – звон, громкий, назойливый.
«Показатели критические», – сообщил Симба откуда‑то издалека. – «Рекомендую избегать повторной стимуляции».
Спасибо за совет, железяка. Очень своевременно.
– Может, теперь поговорим? – голос офицера пробился сквозь звон.
Я поднял голову. Тяжело, медленно. Посмотрел ему в глаза.
– Нет, – прохрипел я. – Теперь я окончательно уверился, что ты не просто дегенерат. Ты – клинический идиот. А с идиотами мне говорить не о чем.
Офицер смотрел на меня. Молча. Тяжело. В глазах металось еле сдерживаемое бешенство.
Я отдышался. Насколько это было возможно – тело все еще потряхивало, сердце колотилось где‑то в горле, руки и ноги казались ватными. Но голова работала. Пока еще работала.
– Я захватывал коптер ГенТек и перся на нем сюда из самой Москвы, – сказал я, глядя офицеру в глаза. – Не для того, чтобы удовлетворять твое любопытство.
Что‑то в его взгляде дрогнуло. Едва заметно, на долю секунды – но я это увидел. «Коптером из Москвы» зацепило, видимо. По ходу, эта информация не вязалась с его картиной мира, где я – просто очередной диверсант, которого нужно расколоть.
– Среди тех, кого вы взяли, – продолжил я, – был ваш сотрудник. Ли Вэй. Пилот. Он вам об этом говорил, когда вы его вязали. И потом говорил. И наверняка сейчас говорит. – Я чуть наклонил голову. – Его вы тоже током херачите? Или хватило ума доложить о его возвращении?
Офицер молчал.
Я видел, как у него в голове проворачиваются шестеренки. Ли Вэй. Пилот. Это можно проверить. Это легко проверить. И если окажется, что я не вру…
Но злость пересилила.
– Ты мне тут будешь указывать, что делать? – процедил офицер. – Мне?
Я пожал плечами – насколько позволяли наручники. Получилось так себе, скорее дернул плечами, но общий смысл был понятен.
– Я тебе говорю, как есть. А ты можешь продолжать играть в гестапо. Развлекаться с током, чувствовать себя хозяином положения. Твое право.
Пауза.
– Только потом не удивляйся, когда тебе за это прилетит.
Офицер подался вперед. Уперся ладонями в стол, навис надо мной.
– Это угроза?
– Это констатация факта, – ответил я спокойно. – Ты держишь в камере человека, который прилетел из Москвы с важной информацией. Который привез вашего пилота, который, наверное, уже считался погибшим. И еще несколько человек, которые могут быть полезны Фениксу. А ты, вместо того чтобы доложить по цепочке, развлекаешься, доказывая мне, какой ты тут главный. Или это ты себе доказать пытаешься?
Я смотрел ему в глаза. Прямо, не отводя взгляда.
– Когда твое начальство узнает об этом – а оно узнает, рано или поздно, – как думаешь, кто будет крайним? Я – связанный, в камере, без возможности что‑либо сделать? Или ты – с доступом к связи и полной свободой действий?
Офицер молчал. Только пальцы побелели от того, как сильно он вцепился в край стола.
– Так что это не угроза, – закончил я. – Это просто логика. Которую ты, похоже, в упор не видишь.
Несколько секунд мы смотрели друг на друга.
А потом офицер медленно выпрямился. Лицо его окончательно окаменело – ни злости, ни сомнений. Только холодная, тупая ярость.
– Логика, значит, – сказал он тихо. – Ну давай я тебе покажу логику.
Рука скользнула под стол. На этот раз он не стал мелочиться.
Разряд ударил сразу – мощный, выжигающий, на полную мощность. Тело выгнулось дугой, из горла вырвался хрип – я пытался сжать зубы, но челюсти не слушались, дергались, стучали друг о друга. Перед глазами – белая вспышка, в ушах – грохот собственного сердца, бешено колотящегося в ребра.
И боль. Везде. Всюду. Боль, которая не прекращалась.
Секунды растянулись в вечность. Я уже не понимал, сколько это длится – пять секунд? Десять? Минуту? Время потеряло смысл, остался только ток, прошивающий тело насквозь, только судороги, только темнота, наползающая по краям зрения.
«Критическое состояние», – голос Симбы доносился откуда‑то из бесконечной дали. – «Сердечный ритм нестабилен. Рекомендую…»
Голос пропал. Или я перестал его слышать. Или…
Темнота.
Нет. Не отключаться. Не сейчас!
Я вцепился в сознание, как утопающий в обломок доски. Держался. Из последних сил, на одном упрямстве, но держался. Не доставлю этому ублюдку удовольствия вырубиться у него на глазах. Не дождется.
Грохот.
Сквозь звон в ушах, сквозь боль, сквозь подступающую темноту. Дверь? Кто‑то ворвался?
Голоса. Невнятные, далекие. Кто‑то что‑то говорит. Слов не разобрать.
Щелчок. Такой тихий – и такой громкий, возвещающий об окончании экзекуции.
Пытка прекратилась.
Я рухнул обратно в кресло, обмякший, едва живой. Тело тряслось мелкой дрожью, пальцы дергались сами. Сердце стучало с перебоями – то частило, то замирало, то снова частило. В горле – привкус крови и желчи. Перед глазами – мутная пелена, сквозь которую с трудом пробивались очертания комнаты.
