Голоса. Теперь – яснее.
– … приказ… немедленно… командование…
Кто‑то склонился к офицеру. Что‑то говорил ему – быстро, отрывисто. Я не разбирал слов, но видел, как меняется лицо моего мучителя.
как с щек сходит краска, сузившиеся глаза расширяются, а челюсть медленно едет вниз.
Страх. Настоящий, неподдельный страх.
Офицер выпрямился. Посмотрел на меня – и взгляд у него был уже совсем другой. Не злой, не презрительный. Растерянный. Испуганный.
– Конвой, – скомандовал он, и голос его дрогнул. – Приготовиться к транспортировке.
Я сплюнул на пол. Кровь со слюной, густая, тягучая. Поднял голову, посмотрел на офицера. И ухмыльнулся – прокушенными губами, через силу.
– Че, – прохрипел я, – фитиль вставили?
Офицер дернулся, будто его ударили. Отвел взгляд. Уставился куда‑то в сторону, на стену, на что угодно – только не на меня.
– Тебя приказано доставить к командованию, – выдавил он.
Я смотрел на человека, который минуту назад чувствовал себя хозяином положения и упивался властью над связанным, беспомощным противником, а теперь – смотрит в сторону и боится встретиться со мной взглядом, и на сердце становилось теплее.
– Не переживай, – сказал я, и в голосе моем не было злости. Только усталость. И, может быть, немного злорадства. – Я замолвлю за тебя словечко перед командованием. Оставлю, так сказать, отзыв. Обязательно.
Дождавшись, пока меня отстегнут от стула, я с трудом поднялся, размял руки, поморщившись от боли в обожженных запястьях, и, моментально потеряв интерес к офицеру, посмотрел на конвоиров.
– Ну че, парни, пойдемте? Где там поданный лимузин? Ждет же, наверное?
Один из конвоиров не удержался и фыркнул, а я, не бросив даже взгляда на офицера, направился к двери.
Этот раунд остался за мной, хотя и не без потерь. Вот только стоило ли того мое упрямство?
Поживем – увидим. Но что‑то подсказывало мне, что я поступил верно.
Глава 17
Несмотря на состояние, которое, честно сказать, бывало и лучше, из допросной я вышел с гордо поднятой головой. Наручники на меня надевать не стали – и это радовало, потому как запястья, там, где их еще недавно касались браслеты, жгло невыносимо. Впрочем, как доложил Симба, наноботы уже приступили к процессу регенерации, так что со временем должно было стать получше. Но это со временем. А пока – болело.
Конвой был другой, не тот, что приводил сюда. Эти держались спокойнее, оружие опущено, никакой нервозности. То ли им сообщили, что я больше не угроза, то ли просто это была другая смена – более расслабленная, не знаю. Да и не важно, на самом деле. Главное, что не подгоняют и прикладами не тычут. И то хорошо.
Коридор. Лестница вверх. Снова коридор. И наконец – выход наружу.
Я невольно прищурился, хотя солнца по‑прежнему не было – все то же серое небо, все тот же влажный холодный воздух. Но после бетонной коробки допросной даже это казалось почти свободой.
Мы шли через двор, мимо знакомых бараков. Я старался не шататься, хотя ноги все еще подрагивали. Симба молчал – то ли анализировал мое состояние, то ли просто решил не лезть с комментариями. Ну и правильно делал. Умная железяка.
Вели меня не туда, откуда забирали. куда‑то в другую сторону, к зданию на противоположном конце лагеря. Приблизившись, я смог рассмотреть строение получше. Вот вроде и похоже, но, вместе с тем, в мелочах куча отличий. Тоже барак – длинный, приземистый, но поновее. Стены не голый бетон, а какой‑то композитный материал, гладкий и светлый. Окна – не щели‑бойницы, а нормальные, широкие, хоть и с решетками. У входа – никаких кодовых замков, только обычный сканер.
Конвоир приложил к нему карточку, дверь скользнула в сторону.
Внутри было чище. И теплее. Коридор – широкий, нормально освещенный. И хлоркой не воняет.
– Сюда, – конвоир кивнул на одну из дверей спустя несколько поворотов коридора. Я посмотрел на него, пожал плечами и толкнул дверь. Как выяснилось, вела она в душевую. И она была не чета той, в которой меня «дезинфицировали»
Душевая была просторной – общей, на несколько человек, но сейчас пустой. Вдоль стен – кабинки, отделенные друг от друга матовыми перегородками. Нормальные кабинки, с дверцами, с крючками для одежды. На полу – не бетон, а какое‑то полимерное покрытие, шершавое, нескользкое. Под потолком негромко гудела вентиляция.
Неплохо.
– Десять минут, – сказал конвоир. – Полотенце на скамье. Одежду принесут.
И вышел.
Я стоял посреди душевой, пытаясь понять, что происходит. Час назад меня поджаривали током в допросной, а теперь – пожалуйста, помойся, вот тебе полотенце. Контраст настолько резкий, что мозг отказывался его обрабатывать.
В целом, я понимал, что к чему. Видимо, Ли все же сумел достучаться до командования, и сейчас нам оказывали такой прием, какой должны были оказать с самого начала. Что ж. Лучше позже, чем никогда. Хотя эпизода с электричеством я бы предпочел избежать.
Ладно. Посмотрим, чего будет дальше. А пока дают помыться – моемся.
Я стянул серую робу, швырнул ее на скамью. Посмотрел на свое тело – и поморщился. На запястьях и щиколотках – красные полосы, местами содранная кожа. Следы от креплений. На груди и животе – пара синяков, происхождение которых я не помнил. То ли при задержании, то ли при допросе. На ребрах справа – еще один, побольше. Это, кажется, от той ветки в лесу, когда химера пыталась меня стряхнуть.
Красавец, одним словом.
Зашел в кабинку, поигрался с кранами, дал напор. Уф! Хорошо!
Вода хлынула сверху – горячая, почти кипяток. Я закрыл глаза и просто стоял под струями, чувствуя, как жар проникает в измученные мышцы, как смывает грязь, пот, кровь. Как понемногу отпускает напряжение последних… Сколько? Суток? Двух?
Хорошо. Слишком хорошо для этого места.
«Состояние стабилизируется», – сообщил Симба. – «Мышечные микроповреждения в пределах нормы. Сердечный ритм восстанавливается. Ожоги от электрического воздействия поверхностные, заживут в течение двух‑трех суток».
– Утешил, – пробормотал я.
«Стараюсь».
Я усмехнулся. Потом посерьезнел.
– Что с Гэлом? Есть связь?
«Сигнал нестабилен. Помехи все еще сильные, но меньше, чем в изоляторе. Могу подтвердить: объект функционирует. Подробности недоступны».
Функционирует. Жив, значит. Уже хорошо.
Надеюсь, что и с остальными все в порядке. Как представлю, что Лису таким же образом, как и меня, допрашивают…
Я тряхнул головой, отгоняя дурные мысли. Толку терзаться неизвестностью, полагаю, что все скоро узнаю. Открыл глаза, выдавил из диспенсера в ладонь приятно пахнущий гель для душа, и принялся методично отмывать себя. Грязь с волос, кровь с лица – свою, чужую, хрен разберешь, пот, копоть… Все то, что накопилось за последние дни. А накопилось немало.
Десять минут – это много. Я уложился в восемь.
Вышел из кабинки, взял полотенце – жесткое, но чистое – и вытерся. Роба по‑прежнему валялась на скамье, но рядом с ней появилась стопка одежды.
Я взял верхнюю вещь, развернул. Куртка. Форменная, темно‑серая, с воротником‑стойкой. Никаких шевронов, никаких нашивок – просто ткань. Под ней – штаны такого же цвета. И ботинки – крепкие, на толстой подошве.
Полевая форма «Феникса». Только без опознавательных знаков.
Я оделся. Форма сидела неплохо – не идеально, но терпимо. Впрочем, мне не на конкурс милитари‑моды, так что сойдет. Поставив ногу на лавку, принялся шнуровать ботинки.
Дверь скользнула в сторону, в душевую заглянул конвоир.
– Готов?
– Практически, – кивнул я и выпрямился. Провел руками по куртке, посмотрел на конвоира.
– За одежду – спасибо, конечно, но у меня вообще‑то была собственная одежда. Она меня вполне устраивала.
Конвоир помолчал. Потом заговорил – негромко, без угрозы, скорее с чем‑то похожим на усталое понимание:
