– Вот гадство… Что случилось?
– Рина арестовали.
– В Марбре? – ахнула Фран, когда увидела белый конверт. Казалось, она брезговала взять его в руки, словно любое соприкосновение с ненавистным городом было ей омерзительно.
– Его перехватила береговая охрана Гельба. Во всяком случае, так утверждает Армель.
В своем письме он лишь высказывал предположения и просил аудиенции. Слухи об аресте Эверрайна породили волну подозрений о том, что он причастен к делу о «марбровском ловце» – так прозвали речного инспектора, чьими стараниями были пойманы удильщики. Прежде чем выступать с обвинениями, Армель хотел получить неопровержимые доказательства и с тем обратился к шпионам. Серьезность его намерений подкреплялась внушительной суммой, которую он был готов заплатить за услугу. И Дес не знал, что хуже: внезапная новость об аресте Эверрайна или интерес самого Армеля – влиятельного и опасного человека, вступившего в игру.
– Может, это просто слухи? – наивно предположила Фран. – Разве Рин не должен гостить в столице у этой… Олберик?
Раздумывая над этим, Дес нервно постучал носком ботинка по дощатому полу. Эверрайн не уведомлял о своих перемещениях, однако легко было предположить, что после провальной сделки и разлада с Уолтоном он решил вернуться в Пьер-э-Металь и был пойман на полпути. Гельб называли «морскими воротами» не только из-за того, что он узкой полосой пролегал вдоль границы городов, отсекая их от побережья, но и потому, что местный порт контролировал западное направление судоходства. Прежде Дес не был силен в подобных вопросах, но оказалось, что, изучая карты на пневмопочте, он усвоил немного полезной информации.
– Похоже на правду, – подытожил он. – Не думаю, что Армель принимает решения, основываясь на одних слухах.
– Тогда нужно предупредить Риза. Как можно скорее, – заявила Фран и, оставив на перилах хлебный ломоть, начала торопливо собираться.
Пока она беспокойной тенью металась из угла в угол, Дес наблюдал за нахальной чайкой, дождавшейся щедрой подачки. Он толком не знал, откуда Фран отправляла письма, но, очевидно, ей приходилось забредать за территорию Охо, а ближайший город, если судить по тем же картам, находился достаточно далеко.
– Скоро стемнеет. Тебя проводить? – решился спросить он, вспомнив о надвигающемся шторме.
– Сама справлюсь. У меня есть ноги и фонарь, – проворчала Фран. Накинула на плечи шерстяной платок, обмотала его вокруг талии и завязала на узел. – К тому же Агнес не понравится, если я приведу кого‑то.
– Что еще за Агнес?
– Ты ее видел. Встречала нас ночью, когда мы прилетели. Она, кстати, из бывших лютин Делмара. После освобождения вернулась в родные края, но не забыла о том, кто спас ее от Протокола. Она и рада стараться для Риза. Так что к утру, будь уверен, он получит скверные новости.
– У него повсюду какие‑то связи, – пробормотал Дес.
– Рядом с такими людьми чувствуешь себя никчемным, правда? – спросила она и зажгла фонарь.
– Может быть, иногда.
Фран подошла к нему, и они вдвоем оказались в пятне света.
– А ну-ка посмотри на меня, – вдруг приказала она, как будто заподозрила его во вранье и хотела удостовериться в этом. Он вскинул голову, и лицо окатило жаром, а потом еще раз, когда Фран прошептала: – Твои глаза…
Она смотрела на него так, словно собиралась поцеловать. Дес не мог спутать этот момент ни с чем иным, как и свое ответное желание сделать то же самое.
– С ними явно что‑то случилось. Потому что они видят только тебя, – тихо сказал он.
Фран скорчила кислую гримасу и погасила фонарь.
– А теперь ты не видишь ничего, – проворчал голос из темноты. – Так работает зрение.
– Я не это имел в виду…
– Ну, конечно, – перебила она и зажгла свет.
Все стало по-прежнему. Она снова смотрела на него холодно, отстраненно, будто через непреодолимую пропасть между ними. И, пытаясь перепрыгнуть ее, он рисковал порвать штаны.
– Пигмент почти выцвел, – невозмутимо продолжила Фран. – Нужно добавить пару капель микстуры.
Ему не хотелось снова переживать чувство, будто кто‑то выжигает ему глаза, но Фран была настроена решительно. Повесив фонарь на гвоздь, она обратилась к своей дорожной сумке и вскоре добыла из ее недр нужную склянку.
Дес снова доверился ее рукам и позволил влить себе в глаза по капле щиплющей микстуры.
– Посиди пока здесь, проморгайся, – сказала Фран.
– А ты уходишь?
– Конечно, я же тороплюсь, болван! – Она шлепнула его по лбу. – И не забудь погасить горелку.
Фран ушла, а он еще долго сидел на дощатом полу, прикрыв глаза. Рядом с ним, словно брошенная нарочно, осталась дорожная сумка со склянками. Некоторое время он боролся с соблазном отыскать перечную настойку, пока не убедил себя, что ему это не нужно. Крыса больше не скреблась в груди, а то, что его беспокоило, было не вытравить ни одной микстурой.
Глава 27
Дом с заключенным
Риндфейн
«Спокойствие облагораживает», – любил повторять гувернер, воспитывая в семье Эверрайнов подлинного аристократа. Рин вырос, позабыв имя своего наставника, зато уроки его усвоил крепко. И когда в порту Гельба его задержали следящие, он с невозмутимым видом предъявил удостоверяющий жетон, будучи уверен, что все разрешится благодаря его аристократической фамилии и непоколебимой выдержке.
Его попросили сойти на берег. И там, без свидетелей и шумихи, надели на него кандалы. Поначалу он даже не понял, что произошло. Ему не предъявили обвинений, не задали ни одного вопроса. Вес металла на запястье ощущался так, будто у него онемела рука. Он не мог двигать ею, прикованный к следящему, – громиле, который затолкал его в фургон и в ответ на возражения Рина надел ему на голову мешок. Это было не похоже на арест, а все больше – на похищение.
Раньше, чтобы вернуть самообладание, Рин представлял дубовый стол из кабинета отца. Ящик для бумаг запирался на ключ, и точно так же он поступал с эмоциями, что мешали ему. Как правило, хватало одного мысленного поворота ключа, а сейчас механизм не подчинялся. Никогда прежде с ним не случалось подобного. Рина охватила паника. Паника из-за того, что он не мог управлять ни ситуацией, ни собственным телом.
Дорога в тряском фургоне тянулась дольше, чем позволяла территория Гельба. Там, куда его привезли, воздух пах не морем, а влажной землей, древесиной и чем‑то кислым, перебродившим.
В камере с него сняли мешок и кандалы, а после оставили одного, похороненным в тишине и тревожном ожидании.
Ночь он провел без сна, выхаживая из угла в угол. Два шага туда и столько же обратно. Так он пытался согреться и привести мысли в порядок.
Утром появился тюремщик, принес завтрак. Рин спросил, когда сможет поговорить со следящим, но надзиратель лишь пожал плечами и ушел.
В мучительных раздумьях ползли часы, расшатывали нервы. Все это было унизительным: кандалы и мешок на арестанте, полное игнорирование его требований и ночной горшок в углу камеры.
Потеряв терпение, Рин начал стучать по металлическим решеткам, надеясь призвать следящего, чтобы выяснить: за что его арестовали и чего добиваются своим молчанием? Сидя в одиночестве, он начал отвечать на свои же вопросы. Ему готовятся предъявить обвинение о нарушении Пакта и наверняка уже без его ведома направили запрос горъюсту Эверрайнов.
К нему так никто и не пришел: ни через сутки, ни через двое. И он бы подумал, что о нем попросту забыли, если бы тюремщик не продолжал таскать еду.
Чем дольше он здесь находился, тем больше обесценивались его обещания. Он хотел вернуться в Пьер-э-Металь, чтобы помочь в поисках Флори, а вместо того прозябал в камере. Он снова облажался. Эта мысль довела его, и он предпринял еще одну попытку добиться разговора со следящим. Пусть предъявят обвинение, пусть вызовут горъюста Эверрайнов. Даже если тот не сможет вытащить его из-за решетки, то хотя бы выполнит поручение. К вечеру, когда ему принесли ужин, Рин дерзнул заговорить:
