Утопающий во лжи 16 (СИ) - Жуковский Лев

Я даже, предвидя возможную диверсию, перенёс почти сотню моих подчинённых перманентно в шкатулку Тризиастра, чьи мысли в мире Артхол мне показались, даже не подозрительными, а частично странными по тем или иным причинам. Кто-то из молодых гнолов слишком легко принял спасение, словно ждал его, как давно прирученного, а не свалившегося с неба чуда, хотя учитывая их предрасположенность к дару пси это было объяснимо, но все же выпадало из общей корреляции. Кто-то из спасённых мной аристократов из мира Асшор, холёных, изнеженных, до недавнего времени считавших меня чудовищем, неожиданно проникся признательностью и прошёл метаморфозу Хитиновым покровом, обтянувшись бронёй преданности столь стремительно, что это пахло наигранностью. Как и Мериозод, способный открыть прокол в мир Артхол благодаря своему кровавому навыку, тоже до сих пор находился в изменённом пространстве шкатулки Тризиастра.

При этом даже в теле ложного аватара, с его высоким уровнем параметров и навыков, действительно дискредитирующих мыслей я обнаружить не смог. И мои действия больше походили на простую перестраховку, когда дуют уже на холодную воду, но лучше уж так. Ибо мёртвые не получают второй попытки, а я, хоть и не вполне жив, помнил эту истину как никто другой.

Ведь и причину найти своей тревоги я не мог. Причём небольшая пауза в несколько часов, когда я проводил разведку местности, никак не повлияла на уровень моей тревоги. Она не утихала, не сглаживалась, не уходила вглубь, как обычно уходят необоснованные страхи; она лишь тлела.

Себия, да и никто из моих доверенных старших офицеров, тоже не сумели меня порадовать. Я заглядывал в их лица, в прекрасный профиль Себии с её глазами цвета небесного огня, в каменное спокойствие Тхагаси, в хищную ухмылку Алии, и не находил ни тени той же тревоги. Они нисколько не видели причин для волнения. И я готов был с ними согласиться, если бы не клокочущее чувство в моей груди, пусть даже в этот раз абсолютно не материально, такое знакомое и странное одновременно. Знакомое, ибо так же сжималось моё сердце в те ночи, когда я был ещё смертным и ещё не предал, и ещё не был предан, и когда сама судьба шептала мне: беги, беги, беги из мира Паккот. Странное, ибо у меня не было больше сердца, и шептать было не во что.

Причём проведённый ряд ритуалов предвидения, да, более простых, не погружающих в морок грёз, в те липкие сны, из которых возвращаются с сединой, но в какой-то мере тоже эффективных, дающих шанс увидеть события грядущего, вот только и они не смогли объяснить моей тревоги и чувства опасности. Кости падали ровно. Кровь застывала в чашах правильным узором. Зеркала не показывали ничего, кроме моего собственного бесплотного отражения, искажённого и тоскливого. И это, если честно, изрядно раздражало. Ничто не злит сильнее, чем неопределенность, ибо причина, любая, даже самая ужасная, имеет лицо, и на нее можно повлиять.

Ведь находясь в передовом лагере, всего в нескольких верстах от врат в мир Тесэр, намереваясь отправиться уже в девятый переход, чувство тревоги особенно сильно кольнуло моё нематериальное сердце. Оно кольнуло так, как колет зазубренная ржавая игла, оставленная в ране нерадивым лекарем, оно кольнуло так, как колет первый порыв ветра перед бурей, что сотрёт с лица земли деревни и крепости. И где-то там, за пределами моего восприятия, за пределами разведки и ритуалов, за пределами самой логики, кто-то уже сделал свой ход, и я не мог этого изменить.

Глава 12.1. Пламень небесный. Верховная жрица Себия.

Как же дивно всё начиналось, будто кто-то нашептал мне в ухо забытую колыбельную из тех времён, когда я ещё верила в милость судьбы. Я знала, разумеется, знала с самого первого вдоха ядовитого воздуха, что в мире Артхол нам не суждено остаться навеки, даже на сколько-нибудь продолжительный срок. И всё же, как же сладко было пребывать там, в этом проклятом, истерзанном, умирающем мире! Несмотря на кислотную взвесь, висящую в небесах подобно слезам забытых богов, несмотря на бури, что обдирали кожу с нерасторопных и сжигали лёгкие тех, кто осмеливался дышать слишком жадно. Несмотря на незримое излучение, которого я, чьё естество соткано из небесного пламени, ощутить не могла, но достаточно было единожды взглянуть на изуродованные тела гнолов, на их искажённые черты, на язвы и наросты, что покрывали их шкуры подобно карте пройденных ими страданий, дабы уверовать без колебаний. Мой Бог не лгал. Да и как, скажите на милость, можно было сомневаться в Том, кто, как любили говаривать в моём родном краю, преломил с тобой хлеб? В Том, кто спас тебя не единожды, выдернув из объятий смерти, словно неловкого ребёнка из бурного потока?

Как же великолепен был храм, воздвигнутый во славу нашего Бога! Стены его, сложенные из чёрного камня, испещрённого жилами раскалённого золота, поднимались к самому куполу света, единственному островку чистоты в океане отравленного мира. Литании, написанные кровью и тушью, изготовленной из жертвенной крови, лились из уст певчих подобно тёмному вину, пьянящему сильнее любого зелья. А звон древних колоколов, словно сами небеса отзывались эхом на каждый удар, и казалось, будто умирающий мир на краткие мгновения вспоминает, каково это, быть живым.

Казалось, годы пройдут, и мы поднимем мир Артхол из праха. Заселим его заново, и купол света раскинется не над крошечным клочком мегаполиса, но обнимет весь мир, всю планету, словно мать обнимает заблудшее дитя.

Но мироздание трещало по швам. Реальность кровоточила сквозь раны, нанесённые ей тысячелетиями забвения, и трещины эти ширились с каждым ударом сердца. Исход был неизбежен. Как и переход через мир Ссшорс, оказался лишь промежуточной ступенью на лестнице, ведущей неведомо куда. Ибо я более не удостаивалась личных бесед со своим Богом. И всё, что мне оставалось, перебирать в памяти, те краткие мгновения, когда мы были одни в Его домене. Лишь силиться заслужить вновь Его внимание, Его доброту, которую я собственными руками растоптала, втоптала в грязь, в кровь, собственной глупостью…

Эти мысли преследовали меня неотступно, словно стая голодных псов пустоши, кружащих вокруг своей жертвы. Я не понимала, что ещё можно сделать, как доказать свою преданность, как искупить вину. Не знала, как избежать в грядущем тех ошибок, что уже допустила. Ибо в ментальном послании моего Бога прозвучало ясно и беспощадно, дело не в низких характеристиках, не в недостатке силы или скорости, но в самом моём Интеллекте, в той самой доверчивости, в той невнимательности к мелочам, которая сделала меня марионеткой в чужих руках. И, быть может, именно поэтому я с упорством обречённого принялась взращивать в себе разум, повышая параметр Интеллекта до семидесяти пяти пунктов, упёршись в очередной барьер, преодолеть который уже не получалось. Я и предыдущий преодолела с трудом, доведя Живучесть и Выносливость до пиковых пятидесяти пунктов, не говоря уже об Удаче, поднятой до тридцати, и это на моём шестьдесят седьмом уровне. Лишь бы процент удачи оказался достаточным, лишь бы судьба смилостивилась хоть единожды…

Но я желала большего. Я жаждала навыка, способного защитить мой разум от вторжений извне, от тех самых паразитических щупалец, что протягиваются из теней сознания. Хотя мой Бог и говорил мне, что небесный огонь сам бережёт меня, и нужно лишь быть чуточку внимательнее, эти Его слова звучали ныне особенно тревожно. Ибо Он предупреждал о грядущих переменах, о необходимости следить даже за самыми незначительными мелочами. Что-то надвигалось. Я чувствовала это всем своим существом, и в то же время не чувствовала ничего. Параметр Интуиции, молчал, заставляя меня нервничать ещё сильнее и горько сожалеть о потраченных очках.

Под эти тяжёлые, мысли я облетала наш лагерь, не сумев уснуть. Хотя поспать стоило бы, ведь скоро последняя часть гнолов и защитников промежуточного лагеря должна была прибыть сюда, и тогда наконец-то начнётся выдвижение к вратам в загадочный мир мёртвых. Мареш, побывавший там однажды и вернувшийся живым, рассказывал, что мир тот не слишком отличается по своей атмосфере от подземного Ссшорса. Пусть и небо там есть над головой, и светило в нём горит, но радости это никому не приносит. Свет тот мертвенен, и всякий, кто долго смотрит на него, начинает забывать имена даже ближних своих.