Утопающий во лжи 16 (СИ) - Жуковский Лев

Лагерь, погружённый в дремоту, дышал размеренно, лишь небольшими очагами напоминая жужжащее гнездо арахнидов. Стражники несли караул по периметру, но это была скорее формальность. Здесь, вблизи межмировых врат, активность инсектоидов была много ниже, словно даже эти безмозглые твари избегали места, где истончалась ткань мироздания. Да мы и сами не пытались охотиться, довольные уже тем, что нас не сожрала та проклятая королевская сколопендра С-ранга, чудовище, что игнорировало все мои удары с презрительным равнодушием божества к молитвам смертного.

А ведь я старалась. Рисковала, как только могла. Врывалась в тело гигантской твари, сквозь её хитиновый панцирь, в толщу ее плоти, в зловонные внутренности, разрубая фрагменты панциря в местах сочленения сегментов. Я была демоном мщения, объятым пламенем, я была карающим клинком небес… но всё это было тщетно. Оказавшись погружённой в тело чудовища, я не могла нанести действительно серьёзного урона. Плоть её, быстро регенерирующая, словно живой металл, был готов погасить мой небесный огонь, столь сильна была в королевской сколопендре энергия праны. И это не говоря о чудовищных площадных атаках, от которых только рывком сквозь Огненные врата Харута удавалось уходить, затрачивая ценную эссенцию небесного огня каплю за каплей, словно кровь из разорванной артерии.

В итоге лишь вмешательство нашего повелителя смогло сберечь наши жалкие жизни. А мне вновь не удалось проявить себя, хотя бы в такой малости, чтобы удостоиться не то что похвалы, хотя бы частицы Его внимания, хотя бы беглого взгляда. И звание, отданное мне на откуп, Верховная жрица, звучало на этом фоне скорее, как насмешка. Особенно когда его произносила Лея Фрет, та самая, что уже дважды была удостоена внимания и похвалы нашего Бога во время реконструкции лазарета в мире Артхол. За те полгода многие сумели отличиться, многие выслужились, многие ловили крохи Его божественной милости. И в глубине моей души это порождало нечто, что я не решалась назвать завистью. Скорее, злость. Холодную, тлеющую злость, ибо я была с нашим Богом практически с самого начала…

Эти мысли, как назвал их однажды Тхагаси, явно подобрав словцо у мерзавки Леи (может, зря я не ослушалась господина и не оторвала ей голову, не размазала её самодовольную ухмылку по стенам нашего храма), эти мысли он называл паразитическими. Что от гигантского демона, чья пасть могла не просто перекусить пополам взрослого хумана, а проглотить его, звучало как минимум смешно.

Но что-то в этом было…

Я на миг отвлеклась. Зрение моё, скользящее по череде техно-фонарей, ловящее их холодный мертвенный свет, что-то кольнуло. Что-то в нашей огромной пещере было неправильно. И нет, дело было не в странно блуждающем по территории лагеря Дэрргеше, что для не самого умного демона было уж точно не свойственно, ибо он любил всего три вещи, жрать, сражаться и делать эти два дела одновременно.

Но зацепился мой взгляд за что-то другое. За что-то иное, скрытое в самой геометрии происходящего. И несколько мгновений я, отгоняя нечаянную дремоту, что обволакивала разум подобно паутине, не могла понять, в чём дело. В этот момент мне показалось, что, как в старые добрые времена, когда мир ещё имел смысл, у меня над ухом произнёс господин Таталем Со:

— Ну это же очевидно, моя дорогая Себия…

Голоса я так и не услышала. Но до уставшего мозга наконец дошла мысль, медленная, ленивая, но смертоносная, как яд, всосавшийся в кровь. Форма и расположение групп гнолов очень напоминают некую структуру. Словно для ритуала…

Что происходило дальше, я толком и описать не могу. Ибо попытка отправить ментальное сообщение, да и просто сделать хоть что-то, не увенчалась успехом. Я, словно ничтожный жук, попала в паутину. Сообщение по ментальной связи не проходило, наталкиваясь на невидимую стену; а воздух вокруг меня словно стал плотнее в сотню раз, и даже взмахи крыльев давались с превеликим трудом, будто я плыла сквозь застывающую смолу. Появилась дрожь пространства вокруг, едва уловимая, и я ничего не могла поделать. Только наблюдать, как несколько сотен воинов с остекленевшими, мёртвыми глазами наводят на меня энергетические винтовки. А им вслед вторит и сам Дэрргеш, разворачивая своё корабельное орудие в мою сторону, и делает это так споро, так слаженно, что в это просто-напросто не верится. Демон, столь яростный, способный спутать левую и правую стороны, демон, чей разум едва вмещал три простые страсти, теперь двигался с точностью часового механизма.

И, как назло, ни одного костра не было в лагере. Из-за проклятых синтезаторов пищи и систем освещения, работающих на энергетических батареях, не было ни единого живого огня, к которому я могла бы рвануть, в котором могла бы укрыться. Из-за чего я и рвануть в сторону не могла. А мой повелитель, мой Бог, моё спасение, несколько часов как отбыл и вернуться никак не мог. Да что там вернуться, Он и узнать о происходящем не мог. Ибо паутина обволакивала не только моё тело, но и саму нить, что связывала меня с Ним.

И что пугало ещё сильнее, так это абсолютно стеклянные взгляды вообще всех, кто находился в лагере. Не только поднявших в мою сторону оружие и без промедления открывших огонь. Все. До единого. Каждый гнол, каждый защитник, каждое существо в этом проклятом лагере, все они смотрели одинаково. Пустыми глазами.

Последнее, что я успела заметить, что вокруг их фигур есть странное энергетическое искажение. Тонкая, почти невидимая дымка, касающаяся их тел, как языки невидимого пламени. Словно над каждым из них склонился незримый кукловод, протягивая нити в самое нутро их естества.

Удары же плазмы я как могла принимала на сомкнутые в защитную сферу своих крыльев. Мгновение, и ещё одно, и град раскалённых зарядов вырывает куски моих огненных крыльев, рвёт их в клочья. Перья из чистого небесного огня осыпались вниз, тая, не достигая земли. Боль была не телесной, но какой-то иной, более глубокой. Болью предательства, болью унижения, болью одиночества посреди тех, кого ещё час назад я считала своими.

Но это было не важно. Ибо пушка Дэрргеша уже почти зарядилась, и этот выстрел было уже не пережить. Я знала это кристально чисто, понимая, что это мои последние мгновения.

— Твой бог тебя предал! Оставил умирать за кого⁈ Ты одна в этом сборище человек! — прогремели в моей голове чужие мысли, и время словно остановилось, замёрзло, превратилось в густой кисель, в котором каждая частица пыли висела неподвижно.

Это был шёпот, идущий отовсюду и ниоткуда, шёпот, что проникал не через уши, но через швы между мыслями, через трещины в моей собственной душе.

— Где твой дом⁈ Где твои дети⁈ Что с ними случилось⁈ — дрожали мои мысли в отчаянии, видя, как сгусток плазмы тяжёлого орудия уже летит в меня, медленно, невыносимо медленно, словно сама вечность решила полюбоваться моим концом.

— Что ты получила за свою верность⁈ За все эти года лишений⁈ За что ты была наказана, вырвана из своего мира этим чудовищем…

И в этом шёпоте была отрава. Сладкая, медовая отрава, что просачивалась сквозь все щели моего разума, искала трещины, искала те самые места, где я была слаба, где я сомневалась, где я ненавидела. И находила их.

Я отчего-то чувствовала, как лечу изломанной куклой, после попадания тяжёлого заряда плазмы. Крылья разорвало в клочья, те самые крылья, что некогда несли меня к вершинам, те самые крылья, что были даром моего Бога. От тела, несмотря на экзокостюм, как будто ничего не осталось, лишь обугленное эхо того, кем я была. И лишь глухой удар о стену пещеры, это, казалось, последнее, что я почувствовала.

— Ради чего? Чтобы умереть, защищая жизни инопланетных созданий…

Шёпот не утихал. Шёпот следовал за мной даже за порог сознания, цепляясь за угасающее пламя моей души, словно жнец смерти, не желающий упустить свою добычу. И в самой глубине, там, где ещё теплилась искра меня самой, разрасталось страшное, ядовитое сомнение, сомнение, которому, быть может, я сама дала прорасти, годами ухаживая за ним, как за тайным проклятым садом…