Но ведь работа не обнимет его, не прижмется к груди. Не утешит, не успокоит, не признается в любви. Довольно он отбирал себя у семьи, да так, что почти не видел, как выросли его дети. Если Лили еще успела узнать любящего отца, то Раиль и близнецы росли где-то там, в чужих руках. Аяз даже не всегда успевал поцеловать их перед сном. Куда это годилось? А жена? Заслужила ли она такого отношения?
Нет, он решительно намеревался поменять свою жизнь, которая утомила всех, а прежде всего — его самого. Оттого и ссоры эти, и непонимание, и обиды — от недостатка той самой любви, которую он клялся пронести в себе до самой смерти, но, дурак, расплескал почти до дна на посторонних людей. Аяз не собирался совсем бросить работу, но дал себе слово, что она не будет больше на первом месте. В госпитале достаточно врачей и без него.
А теперь пришло время наверстывать потерянные годы. И для начала он займется своей женой.
Вики, конечно, ему не поверила. Сколько он ей обещал, что вернется пораньше, что побудет с семьей, что позанимается с близнецами? Не счесть. Иногда он и вправду приходил, когда солнце еще было высоко. Но чаще — врал.
Не сегодня. Сегодня Аяз твердо решил исправиться. Оседлал лошадей, нашел маленький шатер (одолжил в конюшн у отца, самому-то ему он был не нужен), кинул в торбу кнут, который давным-давно сиротливо валялся где-то в сундуке, нож, куль муки, сушеных овощей, соль… Одеяло и пару смен одежды. Предупредил мать, где его искать в случае непредвиденных обстоятельств, и строго наказал беспокоить только если совсем без него не обойтись. Попросил младшего брата присмотреть за детьми, уже почти взрослыми и самостоятельными.
А потом посадил жену на коня и повел за собой.
Вики все еще не верила, оглядывалась и постоянно спрашивала, куда они едут.
— У меня там мясо тушеное, надо было взять, да?
— Нет, не надо. Я поймаю тебя мяса, степняк я или кто?
— А вода, ты взял воды?
— Мы будем возле ручья.
— Но река…
— Мы далеко, родная.
— Но к вечеру ведь вернемся? А дети?
— Ни о чем не думай, я все решил.
К полудню Виктория начала по-настоящему волноваться. Когда стало темнеть — разнервничалась.
— Аяз, куда мы едем? Зачем? Неужели мы будем ночевать в степи?
— Я тебя снова украл, душа моя. И не отпущу, пока не сделаю своей.
— Но я и так твоя!
— Мне мало. Кстати, мы приехали.
Вики растерянно оглядывалась и кусала губы, даже не подозревая, какая буря чувств бушует сейчас в груди у ее внешне невозмутимого мужа. А он волновался как мальчишка, надеясь, что она просто не придушит его за такую авантюру.
— Сядь, — кинул на землю одеяло. Жена послушно опустилась на него, чуть морщась и потирая бедро. Устала, давно она не сидела так долго в седле. Ничего, сейчас Аяз поставит шатер и вылечит все синяки и потертости.
Расседлал лошадей, покосился на быстро садящееся солнце и спросил:
— Ты голодная?
— Нет. Мы же перекусили пару часов назад. Я бы умылась.
— Ручей в двух шагах. Я лошадей расседлаю и к тебе присоединюсь.
Было в его голосе и взгляде что-то такое… отчего у Вики застучало сердце. Она хорошо знала своего мужа. Он привез ее сюда не просто так. И одеяло на земле на это недвусмысленно намекало. Интересно, насколько у Аяза хватил терпения? А если она прямо сейчас стянет влажную от пота сорочку? Завяжет волосы в высокий хвост? М-м-м, а ручей в это время года глубок и бурен. Шальвары намокнут, да и саднящие бедра нужно бы обмыть…
Аяз, забыв про шатер, наблюдал за медленно раздевающейся женой. Он ведь тоже знал ее очень хорошо. И до чего же сладко было осознавать, что их желания совпадают!
Лошади были расседланы в кратчайшее время, седельные сумки небрежно свалены в кучу, а сам степняк молниеносно скинул одежду и чисто как молодой нетерпеливый жеребец поскакал к ручью следом за женой. Кинулся в воду, поднимая бурю брызгов, подхватил ее в объятия, оглядывая натертые бедра и синяки на ягодицах, быстро исцеляя, поглаживая, пощипывая и щекоча. Вики хохотала, отбиваясь и пытаясь вывернуться из крепких мужских рук, словно только что пойманная рыба. Не удалось, конечно, никогда еще степняки не упускали столь желанную добычу.
На руках вынес ее на траву, уложил на одеяло, опустился рядом. Как сверкают его глаза на вновь ставшем невозмутимым и пустым лице!
Она откровенно любовалась мужем. С возрастом он стал еще красивее, и Вики не стеснялась ему об этом говорить. Он не мальчишка больше, мужчина. Стали шире и надежнее плечи, ушла худоба и некоторая неуклюжесть, свойственная всем молодым степнякам, налилось силой тело. И даже волосы, когда-то безжалостно остриженные, сейчас ей нравились. Можно запустить в них руки и растрепать небрежно.
Не позволил. Поймал ее пальцы, каждый поцеловал, медленно и мучительно нежно. Она замерла.
Аяз же продолжил свои ласки. Легко поцеловал в губы, потом щеки и подбородок, шею, ключицы, грудь. Целовал каждый кусочек любимого тела, нюхал, гладил, пробовал на вкус. Вики вздрагивала, тянулась к нему, нетерпеливо всхлипывала, но он не позволял.
— Я тоже, — шептала она.
— Нет. Сейчас мое время.
— Но… это нечестно!
— Конечно. Но я так хочу. Мне очень нравится тебя трогать.
— Аяз, я… ты… вместе!
— Ну уж нет, — смеялся он. — Я хочу всю тебя видеть. Слышать. Как ты кричишь, как ты стонешь, как отдаешься мне. Детей нет, никто не услышит. Мы никуда не спешим. Просто расслабься, почувствуй меня…
— Я забыла, как это бывает, — призналась Виктория.
— Я тоже, любимая. Хочу вспомнить.
У него были волшебные руки, Вики это знала. И теперь он раздвигал ее колени, разглядывая, облизывая губы, сверкая потемневшими глазами. От одного только взгляда у нее кружилась голова. Что он видит? Ей уже не двадцать. Она знает, что тело уже не такое красивое, как в юности, что бедра слишком тяжелые, на боках складочки, а линия живота несовершенна. Но Аяз явно видел что-то другое, не то, что Виктория с грустью разглядывала в зеркалах. Закусив губу, прищурившись так, что глаза почти казались щелочками, он облизал пальцы и коснулся ее там, где уже пылал настоящий огонь. Вики вздрогнула всем телом, пытаясь увернуться.
— Не нравится?
— Очень… нравится… слишком…
Усмехнулся самодовольно, лаская нежно, еле касаясь сосредоточения страсти и не сводя глаз с ее покрасневшего лица. Вики зажала рот ладонью, но он не позволил.
— Кого стесняешься, любимая? Здесь только ты, я и небо. Я хочу, чтобы ты кричала.
Она отвыкла давно кричать, ведь в соседней спальне были дети. Давила в себе стоны много лет, сдерживалась, не позволяла лишнего. И сейчас было сложно, но если он хочет…
Всхлипнула еле слышно, раскрываясь навстречу его пальцам, застонала жалобно, когда на их место пришел горячий рот.
— Что ты… о-о-о…
— Ты вкусная.
Впервые за много лет она потеряла себя. Не было ничего вокруг, ни травы, ни неба, ни птиц над головой. Только его раскаленный язык, нежные губы и сокрушительное удовольствие. Ее качало как на волнах, она кричала и плакала, а муж безжалостно сжимал женские колени, не отпуская, не позволяя ускользнуть, снова и снова доводя ее до пика. Он очень хорошо знал ее тело и сейчас наслаждался каждым мигом. Как это приятно, когда твоя женщина отдается тебе!
Он знал, был уверен — никто и никогда ее не видел больше такой: растрепанной, покрасневшей, искусавшей губы в кровь, то выгибающей спину, словно тугой лук, то покорно обмякающей в его руках.
Аяз не помнил, когда сам он был так возбужден, до боли в паху, до судорог, до нестерпимой почти дрожи. Разве что в то время, когда спал рядом с ней, не имея права прикоснуться. Но и то — едва ли. Он ведь не знал ни ее вкус, ни запах страсти, ни то, как в ней горячо и сладко. Сейчас же, зная, предвкушая, он нарочно доводил ее и себя до настоящего безумия.
И только когда Вики уже трясло как в лихорадке, когда она охрипла от стонов, он позволил себе ее взять. Разом ворвавшись на всю длину, несколькими сильными движениями ее догнал, громко рыча, почти вибрируя. От удовольствия потемнело в глазах, а потом словно волна схлынула, унося с собой все напряжение, все страхи. И дело было вовсе не в резерве. Он о нем и не помнил даже. Только ее тело, горячее, покорное, влажное от пота… и пылающая вокруг трава.
