Звездная Кровь. Изгой XI (СИ) - Елисеев Алексей Станиславович

— Считайте, уже исполнено, генерал…

Десятник часто закивал головой, подтверждая, что усвоил урок, и растворился в клубах строительной пыли так немыслимо быстро, будто не рядовой приказ сейчас получил от генерала, а обещание что будет сброшен с остатков крепостной стены в ров.

Витор, не теряя времени на разговоры, уже отправился грамотно перераспределять заметно поредевшую «Красную Роту» под этот формирующийся на глазах новый оборонительный узел. Своих уставших людей опытный командир больше не размазывал тонким, бесполезным слоем по всему периметру, а точечно и плотно собирал в самые опасные, уязвимые места, концентрируя силу именно там, куда неизбежно придётся настоящий, массированный нажим следующей волны. В одном из укреплённых нами домов он посадил на позиции одоспешенных, проверенных стрелков, в тёмном боковом проулке прямо под сводчатой каменной аркой предусмотрительно оставил пару резких, отчаянных парней со связками гранат, а на втором, самом важном эшелоне заслона поставил только тех ветеранов, кто умел не теряться в кровавой тесноте и никогда не терял голову в тот момент, когда на твой штык спешит насадиться не один взбешённый ург, а сразу пятеро. Имевшиеся паромобили мы распределили так, чтобы их сразу не было заметно, но их башни с тяжёлыми пулемётами, рассекали бы строй наступавших, словно удары бича. Увидел среди машин и своего «Камнежука». Если в дело пошли без спросу даже трофеи моего Копья — дело действительно плохо.

Гвардейцы Дома Джарн поначалу взирали на затеянные нами переделки с лицами кислыми и отяжелевшими, ибо для них превращение городских улиц в оборонительные рубежи было равносильно откровенному признанию, что следующего прорыва стены нам не избежать. И в этом я их отлично понимал. Одно дело — встречать врага на стене, как и подобает цивилизованным защитникам города, и совсем другое — собственноручно кромсать родные кварталы, превращая их в слоёную кишку для грядущей резни. Однако выбора у нас не оставалось, а потому гвардейцы довольно скоро оставили попытки строить из себя оскорблённых наследников древней доблести и, по-деловому сплюнув на ладони и засучив рукава, принялись за работу. Они таскали камни, крепили балки, закладывали проходы, выверяли сектора обстрела и молча прикидывали, кто где ляжет умирать и, если повезёт, убивать.

И вот уже я сам, поймав себя на этой перемене взгляда, смотрел не на город, в котором не прожил и года, а на тактическую изнанку застройки, на уродливый чертёж грядущего боя. Там, где прежде лежал широкий, удобный для повозок проезд, теперь зиял первый «карман смерти», готовый захлебнуться вражеской кровью. Вон тот крепкий дом с купеческой лавкой на первом этаже лишился своего назначения: его нижний ярус стал заслоном, а окна верхнего превратились в бойницы будущей огневой точки. Привычный жилой двор, где ещё недавно играли дети, стал замаскированным проходом для переброски резервов. Мой взгляд уже не видел красоты архитектуры, а лишь выискивал удобные углы для обстрела, отмечая тупой выступ на стене соседнего здания, который непременно следовало сбить, иначе враг укроется за ним, как за щитом. Так Манаан на моих глазах переставал быть городом и неотвратимо становился собранным на скорую руку из камня, злости и горького понимания позициями для последнего и решительного. Привычный порядок вещей уже закончился, пришла пора подвести черту короткой и, надо признать, довольно бестолковой жизни в Единстве.

И чем совершеннее, чем продуманнее получались у меня позиции, тем омерзительнее становилось на душе, причём не от жалости к обречённым домам — на дома мне было решительно наплевать. Ведь прав старый генерал… Прав. Дома я построю лучше прежних во сто крат. За одну ночь. Руна Домена Диких строителей это позволяла. Мне претило совершенно иное. Что именно? Пришедшее осознание, что враг уже не просто стоял у стен, а проник в мою голову и заставил принять его собственную логику настолько глубоко, что я, без принуждения, резал город изнутри, готовя его к следующему штурму. Я делал всё правильно. Холодно. Расчётливо, без тени сантиментов. И от этого было особенно погано, потому что с каждой новой баррикадой, заложенным окном, заваленной удицей всё отчётливее становилсь видно, кто здесь кого на самом деле переделывает. Не я лепил из осады победу — это осада лепила из меня нечто новое, чуждое и страшное. Если в начале мы трепыхались и активно противодействовали, то сейчас мы утратили буквально всякую инициативу, просто отвечая на действия неприятеля. Нам… Мне. Да, мне нужно какое-то чудо на которое способна только магия. И если вдуматься, кое-что у меня имелось в запасе.

501

Лишь когда первая, самая неотложная, очередь работ подошла к концу, и наш укрепрайон, наконец, обрёл свою грубую, но уже вполне осязаемую и действенную форму, я позволил себе медленно обойти его целиком, стараясь при каждом шаге прочувствовать подошвами сапог все изъяны и неровности свежей, наскоро сложенной кладки. Мне было совершенно необходимо на собственной шкуре ощутить невидимые глазу, но смертельно опасные ловушки, которые непременно обнаружатся в бою. Например, тот проход, что окажется слишком узким для бегущего в тяжёлых латах человека, или вон то пространство, что предательски открыто и простреливается сразу с нескольких точек, а может этот предательски торчащий из мостовой камень, за который боец под весом снаряжения непременно зацепится сапогом и рухнет лицом в острый, как битое стекло, щебень. Шаг за шагом я проверял плотность каждого завала, прикидывая в уме, куда ещё нужно втиснуть пару-другую крупных блоков, и мысленно прорисовывал траектории огня, отмечая, откуда следующую волну атакующих встретят перекрёстным огнём справа, а где им на головы обрушится свинец с укреплённых верхних этажей. В своём воображении я вновь и вновь прогонял по этому лабиринту резервный отряд, который должен был бы скрытно просачиваться сквозь тёмные, заваленные мусором дворы, а не ломиться дуром по центральной улице под перекрёстный обстрел врага. Лишь в тот самый момент, когда вся эта сложная и смертоносная схема перестала быть просто отвлечённым рисунком в моей голове и сделалась привычной, почти родной для моего тела, я позволил себе отойти в сторону и перевести дух.

И в этот самый момент, среди удушливой каменной пыли, едкой копоти и усталых, почерневших лиц моих бойцов, я поймал себя на одной мысли, пришедшей настолько внезапно, что сперва даже не поверил, что она действительно родилась в моей голове именно сейчас. Вокруг громоздились недостроенные баррикады, мостовая была скользкой и мокрой от свежей и уже запёкшейся крови, а со стороны это моё прозрение, должно быть, выглядело совершенно нелепо и глупо. Человек, который только что добрую половину дня вгрызался в живую ткань осады и лично командовал кровавой мясорубкой у пролома, щедро тратя драгоценную Звёздную Кровь на активацию Домена Диких Строителей и перекраивая целый городской квартал под нужды обороны, вдруг с оглушительной ясностью осознал горькую истину. Я понял, что нас в очередной раз медленно и методично загоняют в угол, и именно в эту секунду, с холодным уколом в сердце, я вспомнил о золотой Руне, которая всё это время неподвижно лежала в моей Скрижали.

Впрочем, самобичеванием я мог бы с успехом заняться и после смерти, если там вдруг окажется достаточно свободного времени и удобная скамейка из камнедерва для идиотов моего толка. Сейчас же передо мной стояла вполне конкретная проблема, и имя этой беды было вовсе не «усталость» и даже не моё запоздалое раскаяние, а нечто куда более неприятное и глубокое. Я до сих пор пользовался великим наследием Древних Кел так, как пользуется трофейным складом случайный солдат после удачного налёта. Он просто хватает первую попавшуюся полезную железку, применяет её для выживания здесь и сейчас, а после идёт дальше, совершенно не задумываясь о сути вещей. Иногда такой примитивной, почти животной хватки вполне хватало, и именно она порой спасала мне жизнь, но теперь на меня навалилась уже не одиночная схватка или короткий рейд, а целый осаждённый город. Здесь каждая неправильно потраченная капля Звёздной Крови, каждая лишняя активация и каждая непродуманная связка действий отзывались не синяком на моей собственной физиономии, а чужими трупами, остывающими на холодных камнях мостовой.